«Я скажу тебе с последней Прямотой: Все лишь бредни — шерри-бренди, — Ангел мой. /.../ Ой ли, так ли, дуй ли, вей ли — Все равно; Ангел Мэри, пей коктейли, Дуй вино.» Знаменитое, манделштамовское. Кстати: где в русской литературе найдёшь ещё Мери? Ну где?.. «Гусары, молчать!». Ну?.. Правильно» Пушкин, «Пир во время чумы»: «Председатель: ..Спой, Мери, нам уныло и протяжно, Чтоб мы потом к веселью обратились Безумнее, как тот, кто от земли Был отлучен каким-нибудь виденьем.» /.../ Мери: ..Мой голос слаще был в то время: он Был голосом невинности...» И тут – в ответ – мандельштамовское: «..Ой ли, так ли, дуй ли, вей ли — Все равно; Ангел Мэри, пей коктейли, Дуй вино.».. Вот, как-то так вот. Казалось бы... А только есть в этом, казалось бы, простом стихотворении строчки, которые в пушкинский генезис не очень укладываются. Мне когда-то приходило в голову (да так и осталось, сраслось – пазл во все пазы заходил, без зазора): что мандельштамовская ангел-Мери, скорее – аватар лермонтовской княжны Мери. Как лермонтовский Печорин – явное продолжение пушкинского Онегина. (В отличие от географических Печоры и Онеги). Тот, в свою очередь – ничем не маскируемый отросток Чайльд-Гарольда.. И т.д. Замыкаем этот байронический круг – чтобы не растекаться мыслею по древу – тем нематериальным, что далёкий «Лондон щепетильный» может прислать в нищий советский 1931-й: энглизированным «Мери». Если вспомнить главу из «Героя нашего времени» - мерзкое убийство нелепого 20-летнего мальчика-юнкера Грушницкого, церемонные танцы вокруг молодой княжны (которой, если отмести байронизм, просто морочат голову) – и предсказуемый, повторный, природный ночной успех Печорина, «сбондившего» навеки свою Веру... И, параллельно – радостный успех ОЭМ, сбондившего навеки свою Надежду (да так, что она мучений потом не замечала. Об их счастливой античной сексуальности с завистью и осуждением писала бедная Эмма Гернштейн. И – на английском, с акцентом, в интервью, недавно появившемся на ютьюбовском ролике – сама Надежда Яковлевна..).. О чём это я.. А вот о чём. Да – каждый гимназист читал! «Героя..», «Княжну Мери». И тогда, и сейчас. Не говоря о тенишевцах, гипиусовских птенцах. Чудь начудила, да Мери намеряла, - вот о чём. Любовь, почти свободная, выдуманного Печорина – и едва существующего Мандельштама – к своей Вере, своей Надежде. (Нет, а всё же: к чему это я? Стишок, вроде, опять застучался.. Ладно).. И, в оппозиции этим античным, драматическим, ясным поступкам – церемонные, мучительные отношения с несчастной княжной... Тогда понятным становятся строчки (вроде, раньше непонятно как соотносящиеся с мандельштамовской «Мери»): «..Там, где эллину сияла Красота, Мне из черных дыр зияла Срамота.». О, да. Если вспомнить общеизвестный лермонтовский сюжет и хрестоматийных героев, не знавших ни военного коммунизма, ни дьявола-Москвошвея, тогда – понятно: как. И понятно: откуда Мери. И о чём её наставник из будущего 1931-го: «..По губам меня помажет Пустота, Строгий кукиш мне покажет Нищета.» И – ой, вэй!: «..Ой ли, так ли, дуй ли, вей ли — Все равно; Ангел Мэри, пей коктейли, Дуй вино. Я скажу тебе с последней Прямотой: Все лишь бредни — шерри-бренди, — Ангел мой.» И – всё. И Мери полетела – на фаллическом символе – в небеса. Пятилетку спустя. В знаменитой фильме. «Толстоногая, спой мне Орлова...». Спой. С английским акцентом: «Мери, Мери, чудеса – Мери едет в небеса!.». Ну и – «Маленькие трагедии», да. «Пир во время чумы», конечно. Пир во время чумы.