Демьян Фаншель (demian123) wrote,
Демьян Фаншель
demian123

Алексей Парщиков, велосипедист.

Этот велосипедист не виноват.
Лёша боролся до конца. Велел никому ничего не сообщать (о том, что - онкология). Последний год был
- без голоса, с трубкой в горле. Вспоминал Вен. Ерофеева. Но после каждой операции - быстро восстанавливался, держался и не терял бодрости. Земли под ногами. Заглядывался на проходящих барышень. Прошлым летом - всё с той же трубкой в горле – отчебучили с ним вдвоём велопробег вдоль Рейна, в горы за Бонном. У-ух! (Ему - как волку в сказке - "выковали серебряное горло" : прекрасный волчий хрип). Еле смог за зарезанным угнаться. Его спортивный снаряд летел с горок и мостов – как Илья-пророк на запад!.

Ещё только полгода тому собирались летом повторить фокус, - не удалось.

Умер он, как объяснил врач - легко, во сне, от эмболии.

Теперь по другому смотрю на один стишок 2000 года. Тогда Лёша получил свежую гринкарту и решал: а не переехать ли ему окончательно в Штаты. Тогда же и получил от него в подарок «Выбранное». Типично парщиковский сборник, с рентгеновскими (?) снимками вместо иллюстраций. Вот - преамбула. В благодарность от меня, грешного, последовал ответ-посвящение : автору «Выбранного» на посошок. Который ему (что, собственно - редкость) явно понравился. Но не это главное. Главное: по другому смотрится теперь тот неосторожный, случайный стишок-грешок. Где - насчёт "тяжеловатой головы", которую "не сносить". (Знал бы то, что знаю, – «вырубил бы топором». Любые слова, любые, особенно ритмические, флуктуации чужих строк имеют свойство превращаться в настройщика антенны. Прав Тютчев). Именно оттуда и пошла расти беда. Горло, шея, от операций становилась всё слабее, тоньше. Голова казалась всё тяжелей.

Лёшу жалко.

P.S. 03.04.2010
Что-то потеряно, потеряло острый привкус беды, что-то начало сростаться.
Только когда читаешь нехудожественную запись первых (последних) часов – наполненных тоской, невозможностью объясниться (с кем?!.), объяснить, - пропитанных ужасом убегания своего – всего - времени, когда читаешь жизнь свою с 3 по 5 апреля – тогда начинают разрываться озоновые дыры – звучит хрипловатый голос, мелькают велосипедные спицы в предместьях Бад-Годесберга: «Горы! Я вижу горы!»

             * * *                     

                                      Алексею Парщикову

Стих белый – белою вороной?
Куда уж хуже (сто потов
Сойдёт, чтобы не проворонить) –
Тот, чёрный, шайкою котов,
Что лишь, брезгливо-аккуратно,
В взлохмаченный порядок слов
Войдёт, – всё симметрично, кратно, –
Беда! И снова жди послов.
Те – стайкою кордебалетной,
Те снова – по цепи кругами...
Лишь в книге с клиникой скелетной
Их сокрушают сапогами.
А дальше – лязгом, чётким близким, –
До ломоты в висках, “тройчатки” –
И не мяуканьем английским –
Германской сумрачной брусчаткой, –
Он за метафору зашёл.
Он смыслу намертво обучен.
Как шрифт готический закручен.
Как викинга ладья тяжёл.
Атлантика – как Атлантида
Обратная – встаёт из вод:
Стеклянные кариатиды
Пока подержат небосвод.
В Европе что, на курьих ножках,
В курной (а всё ж родной) избе, –
Помазано? Ну, – на дорожку!
Здесь, парень, не сносить тебе
Тяжеловатой головы
Патриция времён упадка...
Компьютер – как киот вдовы,
Как длинная рука Москвы, –
В углу мерцающий лампадкой.

                                        2000


Сын словесника

                            Матвею Парщикову

На диван, ну прошу!, на диван,
С толстой книгой немецкой, с ногами :
Там, где шаркающими шагами –

Трёх царей-пастухов караван.

Где рассказчик, себе на уме,
Тёзке сказ бормоча от Матфея
(С иллюстрациями),
умел,
Гласом хрипнущего котофея,

Золочёнными кудрями над

(То, что умник, двухлетнее чудо
Будет к старости припоминать :
«Здесь? Теплее... Теплее. Откуда?») –

На всю жизнь, в десять с чем-то минут,
На диванчике, бедно ли, худо
(Что, не переживай – помянут:
«Нет. А всё же : откуда?..»), - покуда

Усыпляется маленький Мук,
На ночь сказкою: «Долго ли, скоро ли...»
(Весом золота давит на звук
Слов в волчином серебряном горле) :

«Агнец», «ясли», картинка, клише –
Как на чистом листе, на верже –

На английском, немецком, на русском.
На словесниковом малыше
Свет. Трёхсвечник с сиянием узким.

Промелькнула безумная «ять».
Шрифт готический. Смыслы размыты.
На стене, как три слова, горят –

В полки вогнаны – три алфавита.

                              2008


www.fanschel.de

Tags: литературоневедение, смерть
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments