December 15th, 2011

Слово пылающее в Бытии. Памяти Марии Каменкович (*05.02.1962 - †15.12.2004)

Слово пылающее в Бытии


«Я – слово (с маленькой буквы), пылающее в Бытии.
Я – одна (а теперь – с большой) из несметных Его слуг.
Я зажигаю свою свечу на литии
И обращаюсь в слух.»
(Мария Каменкович, из книги «Дом тишины»)


Она вынашивала свой дар, как та, другая Мария – свой. После Благой Вести.
«Когда узнала я, что я – поэт» ( переиначивая её любимую Цветаеву).
Она переживала – в разработке своих образов, в своём пластическом и поэтическом взрослении – «онтогенез – как филогенез».
Она проходила стадию классики, стадию золотого века – с пушкинским ямбом и всяческими фебами – в 17 лет. (Нет, не всяческими, а – своими фебами, «полумёртвыми») :
«Надиктовывает щедро
Полумертвый Феб...»

(1979).
Футуристский маяковский шаг и наведение резкости на предмет – в 18-ть :
«Я - очевидец своих восемнадцати лет.
Это - почти очевидец своих лопаток. ...

«Дунешь на мысль - сполох на потолке:
Словно качнулось гигантское блюдце с чаем.»

«Мост из-под губы сплевывает слова.
Те, выплывая льдом, становятся зримы.
Как вода в ледостав, болит голова,
Пробуя угол рифмы.»
(1980)

«Серебряный» В.Иванов со свитой появляется несколько позже. Да так и остаётся, со свитой – навсегда. ( Разве что потом их отодвинет, чуть в сторону, более универсальное тяготение – к Псалму. Что уже не есть лишь только – поэтика. Но – мироощущение.
Всё чаще будут потом проплывать миражи времени и места – времена и места древние, притчевые. Изначальные. Колыбельные. Ханаан. Вавилон. Ур.)
Но, пока :
«Куполами из туманов,
Кормчими по хлябям мрака:
Рильке, Хлебников, Иванов –
Солнце мёртвых – ...»

(1982)

Её звали Мария Каменкович.
Маша.
Её прекрасное знание топографии русской и мировой словесности в юном возрасте, выучка, природный дар... Опасные вещи.
Слава Богу – ничего из этого подарочного набора не станет, как у очень многих начитанных молодых людей со способностями, душистым сыром из ловушки – из мышеловки пожизненного ученичества. Маша Трофимчик ( урождённая), утёнок из сосноринского ЛИТО, превращается, очень быстро, очень уверенно, суверенно – в того самого прекрасного лебедя. Поэт Мария Каменкович начинает своё – непоправимо недолгое, яркое, «незаконное», согласно страшному диагнозу – Хождение За Три Моря. Существование в слове.
Мощными аккордами начинает. Большими удачами.
Вот верлибр – «фирменный», имени М.К. «Сад в Александро-Невской Лавре» : просто потрясающе хороший верлибр. И не чувствуется стыков, стих «ведёт». Заводит. Отсутствие, при всём при том, гладкописи. Это там, где:
«Ничего, когда-нибудь мы умрём и обо всем узнаем».
Вот – рифма. Иногда – совсем неожиданная. Заставляющая по-новому сверкнуть – и ведущее – и ведомое слово. Поворачивающая, порой, саму их семантику непредсказуемой гранью. Рифма, подчас, вовсе уж – «криминальная». Неправильная. За гранью фола. Но, тем не менее – дивная, особым образом работающая : Машин (зрелой М.К.) – брэнд, «конёк». Поэтому немного обидно, что в самом начале этой книги, в отличных вещах – 17-ти летней школьницы! – есть несколько мест с хромающей рифмой.
Но. Изъять их, означало бы – отойти от концепта. Поскольку задача книги ( одна из задач) : показать становление души. Юной. Незаурядной. Включая тот короткий период, где техника, пока ещё – не суть важна.
Где : «Жизнь – тёплый суп вещей...»
Где хождение за три моря, как в йоге, в первой её стадии, являет собой – географическое, телесное перемещение : к чёрту на кулички, в тайгу, за романтическими туманами и запахами :
«Я благодарна. Я богата.
Я в три звезды горю над Обью.»

(Caлехард, Хараматалоу, 1982)

Марии Каменкович 20 лет. Начинает преобладать духовное «хождение за моря». Проецируются друг на друга, взаимовлиянием – поиски. Поиск самого себя, своей самости. Поиск небесного Ерусалима. Поиск слова... :
«И некому перепирать нам Бога,
Как в ино время Гнедичу - Гомера...
Напой нам, нацеди густого слова,
Отеческого сусла, зинзивера...»

Вот – раздёрганный, мучимый своей невоплощённостью, образ незаурядной молодой женщины (19-ти годов от роду). Чувствуешь его – уже в этих, вроде бы, к другому относящихся, строчках :
«...и поэтому сам шестокрыл дикоглаз безрассуден
предпочетший животного Ангела вязам и людям
и поэтому сам истончается тонкою схемой
самовольно облекшийся гордою, хладною схимой
и поэтому сам он бестрепетен, тих, аккуратен...»

От текста к тексту нарастает экзистенциальная тревога : чувство начала :
«...ухо к снам:
Гул от приближенья бед.
Сон ломается, как наст.»

Накапливаются, параллельно, качества.
Пора Великого Перелома.
Возникает волшебный «массивный перстень». Его сердцевина – твёрдой, драгоценной огранки христианская вера – начинает теперь определять угол преломления поэтического взгляда.
«... барахтаясь в судьбе,
массивный перстень Византии
со дна добыла я себе.»

«Перстень Византии» – найденный ещё в Ленинграде. «Со дна», с самых ранних, заветных, запретных советских времён.
В дальнейшем, от перемены мест географических – ничто, в этом смысле (в Этом Смысле), уже не менялось. Измениться не могло.
Да и братцы, Кирилл да Мефодий, там, в Регенсбурге, на новом её месте, уже допреж побывали. Осмотрелись. Мёд-пиво пили. Хорошая компания.
Случалось, правда, по молодости лет ( что – нормально, вполне нормально), нагромождать аффектические, смысловые перехлёсты. А ля Маша Каменкович. Та же самая вера, вдруг, на 21-м году, начинает, помимо желания, помимо воли, превращать бывших «моих» – в «чужих моих».
Вера – Камень. Не только драгоценный камень перстня.
Петрус.
Камень Кааба.
«среди чужих моих стою:
ужели этот камень вечный
расколет голову мою?»

Не расколет. Точно. Но лишь – укрепит силы : для будущей семилетней схватки – со смертельной болезнью.
К стихам Марии Каменкович, связаным с переживаниями веры, насыщеным раскалённой семантикой христианства ( да так, что кажется : вот-вот, сейчас, в какой-то колбе, начнётся кристаллизация смыслов – в откровение), вовлекающих в себя, гармонически, никак не повседневные термины литургии, церковного обихода ( всё это без оглядки на секулярного читателя. Пусть и очарованного – происходящей на его глазах, разворачивающейся бесконечно внутрь – драмой метафизического опыта), – к таким стихам было бы справедливо составить интересные, объёмные примечания. Разяснения, со ссылками, историко-культурные экскурсы, - учёная качественная алгебра. Не занудно-школьная, но – скромно, достойно обрамляющая «угль пылающий» : историю страстей Марии. Всё её – реальное, видимое, ритмическое счастье – индивидуального Восхождения – обрамляющая.
И если это не сделано составителем, то, думается, не сделано – умышленно.
Кроме высокой драмы идей, эйдосов, существует ещё, как уверяли древние, простая, изначальная Музыка Сфер. Вселенский камертон поэтического голоса. Пусть ничто не отвлекает. Потому что только это важно. Ничего не надо понимать. И разъяснять. Но лишь, поскольку сделан из предназначенного материала – слушать и принимать.
Чувствуя, как, поневоле, неудержимо, на каком-то другом, не этическом, не умственном, уровне, между горлом и продолговатым мозгом, начинает, с жалким, басовым и визгливым, подвывом, о многом забыв, но только не о том, что нарастает – там, вверху, – откровенно уже идя на поводу у этого, нарастающего – запрокидывает безумную морду пёс-Резонанс...
У особых, у избранных, присутствует другой, какой-то более тонкий, инструмент.
Дудочка? Скрипка? Виолончель?..
Один из таких резонаторов сейчас – перед вами.
Уникальной, редкой работы.


................................................................

Сайт памяти Марии Каменкович
http://www.mariakamenkovich.ru/about/

«Слово пылающее в Бытии»
http://demian123.livejournal.com/295188.html

Посмертный Петербург Марии К.
http://demian123.livejournal.com/1326312.html
http://demian123.livejournal.com/295561.html

История одного стихотворения
http://demian123.livejournal.com/300943.html

Маша и синхронии
http://demian123.livejournal.com/563618.html

«Мейл»
http://www.fanschel.de/kniga.php?action=mail

Книга переписки «Мейл»:
http://www.fanschel.de/kniga.php?action=mail

Виктор Соснора – о Маше:

Посмертный Петербург Марии К.

«Петербургские стихи».
2005, ISBN 3-936800-54-5
Посмертное издание.


Книга стихов о Петербурге Марии Каменкович, прежде всего – свидетельство. Неподдельное, завораживающее с первых строк. Свидетельство чудесного возникновения – из ничьих знаков, с каждой новой прочитанной страницей, –утверждения дара слова : сильного, индивидуального, пластического дара, его отражения , его преломления – в самом уникальном и притягательном, в самом гипнотическом, творческом поле : Ленинграда – Санкт-Петербурга. Который и есть – лучшее место. Большей удачи, большей награды – трудно пожелать..
Так легли карты : автор – достоин. Подтверждение тому – держим в руках.
У каждой книжки – настоящей, перерастающей «сборник стихотворений», при какой угодно полифоничности – своя нота, свой камертон.
Лейтмотив этого поэтического томика – Дар.
Дар – авторский голос. Дар – Город.
Так пишет Маша сама о себе :
« Мария Каменкович родилась в 1962 г. в Петербурге. Закончила 470 математическую школу. Училась в литературном объединении В.А. Сосноры, которое располагалось в Доме культуры им. Цюрупы, что на Обводном канале. Второе место учёбы – семинар по семиодинамике Р.Г. Баранцева. Закончила Университет в звании старшего лейтенанта запаса по математической лингвистике. Работала в оккупированном инженерами Михайловском Замке. Уволилась оттуда в годовщину смерти Павла I . Потом учила детей английскому языку в клубе табачной фабрики им Урицкого, что на Васильевском острове. Кроме переводов книг Дж.Р.Р. Толкина и комментариев к ним, опубликовала две книги стихов, «Река Смородина» и «Михайловский Замок». «Река Смородина» вошла в шорт-лист премии «Северная Пальмира» в 1998 году.»
Информативно?
А вот что : найдётся ли здесь ( см. ещё раз ) хотя бы одно предложение, не связанное с Городом?
Мария Каменкович таким кратким, ироничным curriculum vitae предварила книжку «Дом тишины». Изданную, между прочим, в 2003 году. К тому времени, в Германии, в совсем не безликом, богатом историей древнем Регенсбурге, была прожита – никак не чемоданно : семейно, с привычной мягкой мебелью и уведомлениями о родительских собраниях – уже довольно большая часть взрослой жизни. Упоминается ли об этом в кратком жизнеочерке? Об этой vita nova, – в другом граде, с другой родословной, в не самой плохой местности?
О жизни вне. За Городом.
Петербург был – её рифмой, колонны его – её ритмом, метафоры : дорические, коринфские, ионические...
Она подготовила эту книгу. Прочитать не успела.
15 декабря 2004 года не стало Марии Каменкович.
Ничего – ни некрологи, ни слова – не могут передать редкость этого человека. Просто : проживи хоть сто лет – вперёд или назад – таких не часто встречают. Невозможно было не заметить: здесь редкая, ручной выделки тонкость и душевная чистота: настоящая, неподдельная. При всей многоучёности и остроте – блестящей оккамовой бритвы – ума. Человек, глубоко и, как-то, не по-современному, верующий, биологически предназначенный христианству, она была напрочь лишена менторской нетерпимости, – той, что, в сочетании с громкими пафосными нотами, создаёт, порой, неодолимое препятствие в разговоре «про Это». С ней-то, как раз, можно было – и поговорить, и, с другой позиции, поспорить – потихоньку дорастая до уровня собеседника. И ещё: надо всегда было быть осторожным: у Маши очень искренняя, очень предсказуемая реакция сопереживания – с тяжёлыми, для такой хрупкости, последствиями. ( О которых ты – знал, знал! Но как не поделиться с другом по переписке...). Редкий, исчезающий вид.
Можно писать о ней, как о современном поэте, которого хочется – редкость – доставать с полки и перечитывать. Как о лингвисте, филологе, приглашаемом на самые почётные конференции, переводчике и комментаторе ( надеюсь, что она сейчас как никогда близко к истокам слов. И что теперь может предъявить ту статью, посвящённую Вячеславу Иванову, – её адресату ). Как о женщине, в 34 года узнавшей о своём неизлечимом заболевании и, с прекрасным мужеством, достойно, полнокровно жившей все эти семь лет. Даже, более того: именно в это время создаются лучшие стихи и рождается чудесный младший сын. И , более того: чувство юмора! : всегда, настоящее, именное, английской отделки. Как о собеседнике, писем которого ждал у компьютера весь день – и весь следующий день – пока не закончатся её больничные хождения по мукам: и какие были письма, как интересно было!
Маша, хочется, как часто бывало, послать тебе этот текст: посмотри-ка: всё ли там на своих местах – на твой слух.
Могу ли я описать тебе это чувство?
На твой слух полагаться можно и сейчас.
Слух – присутствует.
Как тот самый хлопок без ладони. Как нота замолчавшего камертона – в ушах настройщика.
Побеседовать ещё вот только долго не удастся.
Словами – никогда.
Вот видишь, Маша, всегда так: начали письмо – о жизни и смерти, закончили – о словесности и бессловесности.
Позволь – твоим голосом – из сада ( Это была опечатка! Это была опечатка, которая – не мой сигнал. ) Из твоего « Сада в Александро-Невской лавре » :
« Ничего, когда-нибудь мы умрём и обо всём узнаем ».
Знать бы – когда узнаем. Но ты на это и не претендовала : в стихах об этом – редко. Осторожно, косвенно. – О не называемом. Не нуждающемся в словах, в словесности, тем более – изящной.
Что есть – слово «откровение»?
«Открыв вены»?
«Открыть окно – что жилы отворить»?
Обо всём – нельзя. «Обо всём узнаем». Нельзя – скачком, минуя обжитую топографию семантики – бытовой, городской, конфессиональной – в запредельное, запретное. В лучшем случае – пшик, шик, давание петуха – что угодно : ничего не выйдет. Получится – ничего. Величаво, натужно и стыдно. В лучшем случае.
Маша чувствовала – где можно. Чувствовала – как.
Можно – вплавь, вокруг, – искривлённою параллелью. Завораживающим, слегка плывущим голосом. Рябящими строками. Можно – закрыв глаза, видевшие осколки Запретного Города в зазеркалье разбуженной воды каналов. До того как : «и объяли меня воды» – уже подготовленной, сознающей свои возможности, возможности вырваться – за.
Сознающей, но – не смеющей. Сдерживающей себя зыбкими, приграничными, сходящимися в перспективе, параллелями набережных Реки. Заколдованными названиями вызываемых, как такси, улиц. Сдерживающей себя – как медленную, завораживающую, шаровую молнию – над уровнем моря : на уровне интуиции – классическими пропорциями и золотым сечением петербургской поэзии.
Мы помним тебя. Мы читаем.
Мы никогда не забудем.
Пора переворачивать страницу. Тебе – начинать.


......................................................................
http://www.fanschel.de/kniga.php?action=idr#stih8