Демьян Фаншель (demian123) wrote,
Демьян Фаншель
demian123

Смерть бiлочки

Сколько ни защищай природу, миллионы зверей умирают, – естественной смертью. Пусть «зелёные» и – против.
«Зелёные» – в честь цвета защищаемой бессмертной живой природы.

Хотя, опять же: природа, как раз – смертна. То, о чём не упоминают, – просто составная часть жизни.
И природа (опять же) – не всегда чисто зелёная. Грязная, серобуромалиновая – тоже.
Разно-красная – как венозная кровь, как нежная лесная малина.
Тёмно-коричневая, как земля.
Серая, как смерть.
Скромная, серая, звериная смерть. Укрытая от людских глаз – непричастных тайн.
Кто-нибудь когда-нибудь, своими человеческими, непричастными тайн – мёртвую птицу видел? Не городскую вечную ворону, не распластанного случайной шиной мусорного голубя, а – дикую, мёртвую, в лесу.
Из тех, умирающих миллионами.
Из ежедневных недавних лесных участников, освободившихся, освобождённых. Оставивших свои тела в распоряжение мироздания.
Не все из них, умерев, будут съедены падальщиками.
Чуть не написал: «плакальщиками».
Падальщиков на всех не хватит. Дикие звери растворяются в природе – укромно, в полной гармонии. В покое утрачивая ненужный окрас, видовые черты. Медленно сливаются с окружением.
Понемногу обретая новое достоинство и смертельную красоту.
Тогда природа принимает их гибель в спокойное обрамление, к которому они привыкли – и которого достойны.
Это и называется: погребением по высшему разряду.
Мимо одного такого довелось мне пройти.
Вот так выглядит мёртвая белка. В благоволящем смерти старом Дрогобыче.
Вокруг её, теперь уже бывших, владений, вокруг парка, очень много суеты. Cтуденческого пешего брожения. Выживания. Времён года. Поверхностных оппозиций «русский-украинский». (Поверхностных, – потому что, под оптовыми недавними смертями – красными, тёмно-коричневыми – ещё глубже, на старинной глубине, как зарытые в землю терракотовые легионы, стоят иные – былые – дрогобыческие оппозиции. Австро-венгерская, польская, еврейская, немецкая..
Смерть людей, в отличие от звериной – всегда повод для беспокойства. Спора.
Оспаривается всё. Даже само существование её, как понятия. Ибо сказано...).
Нет, это уже – совсем на другой разговор свернули, – такой комментарий к фотографии не годится.
Вернёмся к исходной точке. Вот – мёртвая белочка. Вернее – бiлочка.
Если бы это был русский зверёк, а не западноукраинский, лепо бы бысть нам братие, звать ея, всё же: белочка. А хоть и старинными словесы: векша.
Кстати: почему бы и нет? Умные патриоты, скакнув мыслею, подтвердят – умные патриоты всегда умеют подтверждать и заявить права: они скажут: как таковой, как зверька – что следует из фотографии – её (см.) уже нет. А есть – слово.
А оно – русское. Как «Слово о полку».
Но только есть и тут, правда, - одно «но».
«Слово о полку», на которое я так грубо, мыслею по древу ссылаюсь – вполне себе киевский сборник.
Язык какового сборника – от Киева довёл, тою же мыслею скача – до Гамбурга. Где, как известно делают Луну и предъявляют за неё гамбургский счёт. И где, на родине гамбургера, ещё до его эмиграции, было напечатано в 1797 г. впервые «Слово о полку».
И сделалось оно равным Луне.
Что есть – сильно высоко.
Потому: с Луны – на Землю.
На Земблю.
Дальше, дальше, дальше. Вплоть до российского именьица графа Мусина-Пушкина.
Музы, вы не ослышались: на конце: «-Пушкинъ».
Скажешь: «Пушкин», - и музы вздрагивают.
Когда говорят: «Пушкин», - музы молчат.
«Пушкин» – весёлое имя: любую музу за пояс заткнёт, не говоря о.
И только Ярославна плачет в Путивле Сумской области, на границе с Курском. О потерянном братстве, о растерянном рае всеобщей идентичности, всеобщей резни.
И стоит ли теперь, когда так высоко, брат, воспарили, тревожить покой простой украинской белки – вычурной русской векшей.
Откуда она вообще взялась?!
Тотем, кстати, Набокова. Второй – после лепидоптеры.
Но, в отличие от бабочки – более тесно связанный со смертью.
Да. Про смерть, опять – забыли.
Возвращаемся, никуда не деться:
Смерть бiлочки. Очень достойная (см. фото).
Святой Франциск сейчас, улыбаясь, на простой латыни объясняет ей правила внутреннего распорядка. Пункт первый: внутреннего распорядка нет. Как нет и латыни. И звериного рая.
Пан учитель Бруно Шульц, на правах земляка, распрашивает – на польском, идише, птичьем, беличьем: как там дела, в Дрогобыче. Приятно удивлён: оказывается, гимназия, где раньше учительствовал, стала главным корпусом университета. Приветы от старых знакомых. Парковая ворона – одна из тех, которые в «Птицах» – просит передать, что живёт хорошо. Села, в последние 50 лет, на околоресторанную диету, собирается прожить ещё 230. Так что свидание на пару веков откладывается. А санатория.. ...
Я, проскакавший мыслию, приехавший из мест не столь отдалённых, где делают Луну и фотоаппараты, прохожу мимо скромного погребального пенька. Через который – через темнеющий парк, и через пенёк – тень пана учителя, как раз проходит к старому зданию гимназии.
Фотографирую: прощай, белка. Встретимся.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 9 comments