Category: животные

Category was added automatically. Read all entries about "животные".

Буриме – ни "бе", ни "ме"

Обнаружил безумную строчкопись, аккурат десятилетней давности – явно нетрезвую. Что это было?)) :

* * *

..Александрийский столб, как идол,
Стоял фаллически и дол
Под ним был полон всяких быдл,
Котов, русалов, айятол,

Попов, равинов, херувимов,
Пахучих руссов, караимов,
Логоанатомов (патол-).

Тропа к нему не заростала,
Не зарастала колея,
Всяк тварь туда, как от вокзала,
Ползла от Лукомория.

С Чеснокогорья ветер дул,
Дезинфицируя во рту.

Там злой чечен – на брег, мочЁный –
Всё полз, оттачивая стиль,
Там из столба поэт учёный
ДубА зелёного ростил.

И вкусным жёлудем питался.
И сам мичуринцем являлся

Там царь Кощей в бездубье чахнет,
Хоть был доволь силён в плечах,
Русал морской капустой пахнет –
С хвостом и бородою в щах.

Там на неведомых дорожках
Пластинки, под концом иглы –
Учёный там на на курьих ножках.
На цЕпи от бензопилы

Там кот цепной – бегом-бегом –
Сам поц и – по цепи кругом
Гонет посторонних рыл:
Дабы под дубом тут не рыл.

Какого-то рожна заводит
Речь – и не знает, что сказать:
Смолчать – такого нет в заводе.
И всё норОвит – за глаза.

Частенько, занимаясь бегом
На курьих ножках, там где дуб,
Мелькал в дорожках понад брегом
Ещё – александрийский сруб,

На коем надпись: «М» и «Ж».
И, пребывая в неглиже,
И я там был, мёд-пиво лил.
И ко всему благоволил.
.....

Диван Змеёнович Пьяншель, 01.08.2009,
изд-во Сукинъ и Сынъ, Colonia.

К гадалке не ходи, или Учитесь, Киса

Дайте-ка угадаю. Кэрролловский кот был всего лишь кот. Метил, гад, метил, осталял после себя запах. Пока под пером добродушного сказочника тот запах не превратился в самостоятельную Чеширскую Улыбку.:)
Ибо постить котиков надо умеючи.

Надежда Яковлевна Мандельштам - 120

.







* * *

«И зацветёт миндаль...»
(Экклезиаст)


Собачья и волчья пора.
Заснёт санаторное лихо,
Наушникам – тоненько, тихо –
Подвой. Доживи до утра.

Где грань, где ума тонкий край,
Меж волком час и волкодавом,
В уме – из последних сил здравом –
Ламарк ни при чём – выбирай

(Но выбора нет здесь): пора –
С последней ступени, по травам –
Спуститься в растительный рай.
Вот паспорт – с синильной отравой.

Вот в имени штамп: ствол миндальный –
Такой нарочитый, модальный.
По-птичьи – чирик – голова.
Знакомы (в регистре рыдальном) –
До детских (глотай), как миндалины
Припухших (ком в горле!).. – слова:

Из клетки с невидимой птицей,
Из сил всех, из жил и желёз.
Из Шуберта. (Нет, не годится).
Из-под – кровь с грязцою – колёс. –

По курве-Москве по буддийской,
Послав всех на А и на Б –
Покуда – как жирный, мальтийский –
Штамп ставят тебе на судьбе..
На тебе...
И это опять не годится.
И что головою качать:
«С умом и талантом родиться...», –
Миндальничать – только начать..

Нет времени. В новом регистре:
Воронеж. Козлы. Кутерьма.
Равель – в нарастающем, быстром
(С ума...).. – да сума. Да – тюрьма.

Козлиная – не лебединая –
Закинувшееся свела.
Лишишься не чаши единой –
Веселья и чести.. Рутинна,
Стальна – воронёная, дивная –
Гремучая доблесть ствола.

Врачи ли, читатели, анти-
советчики – в Доме Большом –
Все там. Разговора б о Данте.
Ночь. Шапка. Рукав.
Голышом.

А волк с волкодавом всё воют
Под бездною в сдвоенный час.
Под бездною сонно зевают
Читающие сейчас..

Ни щели сквозь плотные створки,
В бреду накренившихся крыш,
Но – запах миндалевый горький,
Но – строфы над нищею койкой..
Надежда, ты помнишь. Ты спишь.



2002

(no subject)

.







Медвежья кровь


Душным летом – за пыльным, за тёмным окном,
Ощущаемым чутким затылком,
В N-ском городе (грамотней будет: “в одном”),
Пьяным, красным, сухим, в меру тёрпким вином –
За столом, за второю бутылкой,

За стеклянною крепкою зеленью, за
Почти чёрною кровью медведя,
Наливаемой всклянь – и уже ни аза.
Ни аза, но лишь – буки и веди.

Лишь – тамтамом, туттутом – глаголь и добро, –
Не словами, не звуком, не зевом –
Тайным стуком условленным беса в ребро –
С перебоями, в пятое слева...

И за этим ли снова тебя понесло?
Здесь былое здоровье – в рассрочку.
Здесь и – печень... Ты знаешь, что не пронесло.
Ты считаешь, что крупно тебе повезло:
Тридцать две чёрно-красные строчки.


2000

Чеширская порода

Я понял.
Кэрролловский кот был всего лишь кот. Метил, гад, метил, оставлял после себя запах. Пока этот запах не превратился у чертыхающегося автора – в самостоятельную Чеширскую Улыбку.:)
К фрейду не ходи.
Обидно, да?

Глюк стаг*

В фб - день сплошных белых квадратов и сепого доверия. Концептуализма день.
«На этом изображении слоновий Хо», - утверждает бот.
Верю на слово: что – Хо. Потому, как говорил поэт-дипломат: сегодня «можно только верить».
И как выглядит ваш котик мне сегодня намяукает Рабинович от Марка.
Счастливый день. Глаз отдыхает!



......................................
*Glückstag – счастливый день.

(no subject)

.







70-е

Лето. Вечер, но теплынь.
Запах – мёд. Всё невозможно
Ощутить, - не то что… Блин!,
Как легко идти порожним.

Дворик. Млечный Путь. Всегда –
Праздника, пластинки, чуда!
Цокот. Каблучки. Куда?
Окна настежь. Смех. Откуда?

Что – котов кругом!. Ничё.
Туфли. Клейкий лист прилип.
Темень. Ночь. Июнь. Ещё.
Сладкий клей сочится с лип.



1994

Седьмая жизнь кота Демьяна. И последняя

Ровно 40 лет назад, 31-го декабря 1974-го, за полчаса до Нового года, я, романтически настроенный юноша, пьяный в зюзю, замёрзший смертельно, размышлял о Данте.
Недолго так. О ледяном аде. Об: «заблудился в сумрачном лесу». Я блудил в полуночном архангельском лесу – ночных, двухэтажных, одинаковых с лица, деревянных домов, заваленных снегом.
По «проспекту» Новгородскому блудил.
«Проспект» - деревянные мостовые, деревянные тротуары, деревянные стены. Затопленные морем скрипучего, искрящегося подлунного снега.
Замёрзшая колонка-водокачка.
«Доска, треска и тоска..»..
Я кричал от отчаяния: «Тамара Павловна!. Тамара Павловна!.».
Тамара Павловна, доброе сердце, «матроская мамка», хозяйка двухкомнатной квартиры, где мы, четверо студентов-медикусов, снимали жильё – могла спасти.
Кричал её доброе имя – требуя спасения. Я заблудился, пьяный. Замёрз до слёз.
Обходя, в который раз, круг за кругом, один и тот же квартал – по узким, пробитым между высоких, по грудь, сугробов, дорожкам со скрипом. В модных чешских туфлях. В дикий северный мороз.
Где-то, в какой-то момент, из темноты, из какой-то калитки в узком проходе между лунными снежными брустверами, явились, воплотились пять теней. Смеющихся, тоже пьяных, похлапывающих по спине, тычками загоняющих во флигель..
Потом отпаивали «Бiлим мiцним» у жарко натопленной печки. Смеялись. Орали песни. Угорали. Выбегали валяться в снегу.
Всё. Ничего не помню.
Может меня водили, разводили все эти 40 лет по архангельской снежной пустыне?. Зачитывая монотонно из классики?.
Очнулся, можно сказать, только сейчас. Через 40 лет. В другой стране, другом языке. Другом столетии.
Зачарованно глядящим в монитор фантастической ЭВМ фантастического третьего тысячелетия. Беспрерывно, коготком – «коготок увяз» – бьющим, теребящим её клавиатуру. Как старая, добрая, подопытная крыса с электродом-иголочкой в мозгу. «А в той игле – и смерть кощеева.».
Кто бы поверил..
В общем...
Я поднимаю этот бокал!. Сам не знаю за что. И на кой.
«…и горько жалуюсь и горько слезы лью, но строк постыдных не смываю».
Возможно, скоро потушат свет.
Пока не потушили.
С Новым годом, дорогие товарищи!

(no subject)








      Ruhr

Вокзал поплыл – всего и дел.
И то, и это проглядел.
Но поезд пёр как паровоз.
И разве только не гудел.
Пейзаж был прост.
Pros’t!

Визжал состав на полустанке, –
Всё зря: он гол стоял и пуст.
В шпал перебранке и болтанке –
Не спи, не всё коту сметанка.
И стыли октября останки.
Кровавил куст.

И лес в ощип попал как кур.
И плыли русские берёзки.
И плыли рурские отрезки.
И плыли веси. Трубы-тёзки.
Совсем уж по-российски бур –
Как уголь, гневен как буй-тур,
Ревел на каждом перекрёстке
Оленем Рур!


                             2000

Ужи ужаса

Сегодня читал Мишке «Буратино». А именно – эту главу (см.). Мальчик – в ужасе – слушал. Изредка задавая вопросы. Я – в ужасе – продолжал:

«Из облака, похожего на кошачью голову, упал черный коршун -- тот, что обыкновенно приносил Мальвине дичь; он вонзил когти в спину полицейской собаки, взмыл на великолепных крыльях, поднял пса и выпустил его...
Пес, визжа, шлепнулся кверху лапами.
/.../
На помощь Артемону шли жабы. Они тащили двух ужей, ослепших от старости. Ужам все равно нужно было помирать -- либо под гнилым пнем, либо в желудке у цапли.
Жабы уговорили их погибнуть геройской смертью.

/.../
Все звери, птицы и насекомые самоотверженно накинулись на ненавистных полицейских собак.
Еж, ежиха, ежова теща, две ежовы незамужние тетки и маленькие еженята сворачивались клубком и со скоростью крокетного шара ударяли иголками бульдогов в морду.
Шмели, шершни с налета жалили их отравленными жалами.
Серьезные муравьи не спеша залезали в ноздри и там пускали ядовитую муравьиную кислоту.
Жужелицы и жуки кусали за пупок.
Коршун клевал то одного пса, то другого кривым клювом в череп.
Бабочки и мухи плотным облачком толклись перед их глазами, застилая свет.
Жабы держали наготове двух ужей, готовых умереть геройской смертью.
И вот, когда один из бульдогов широко разинул пасть, чтобы вычихнуть ядовитую муравьиную кислоту, старый слепой уж бросился головой вперед ему в глотку и винтом пролез в пищевод. То же случилось и с другим бульдогом: второй слепой уж кинулся ему в пасть. Оба пса, исколотые, изжаленные, исцарапанные, задыхаясь, начали беспомощно кататься по земле.
/.../
Жирная белая гусеница вползла на голову Буратино и, свесившись с его носа, выдавила немного пасты ему на зубы.
Хочешь не хочешь, пришлось их почистить.
Другая гусеница почистила зубы Пьеро.
/.../
Десять жаб зашлепали животами к озеру. Вместо зеркала они приволокли зеркального карпа, такого жирного и сонного, что ему было все равно, куда его тащат под плавники. Карпа поставили на хвост перед Мальвиной. Чтобы он не задыхался, ему в рот лили из чайника воду.» (Алексей Толстой, «Золотой ключик, или приключения Буратино»).


После чтений ужинать Мишка не очень хотел.
Сейчас он видит беспокойные быстрые сны.