Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

(no subject)

Актуальная тема
Это в 70-х: я в своей защитной экипировке. Гордый обладатель 2 халатов + 2 шапочек.
Каждый день после работы халат надо было а) отстирать, б) прокипятить, в) отбелить, г) накрахмалить и д) выгладить. Чтобы утром явиться на работу не просто чистым и свежим + чисто выбритым – но и в отпидарашенном до ангельской альпийской белизны + идеально выглаженном халате.
Никакой другой защиты не было. В слюне, гное и малой крови мы работали без перчаток. Перчатки в стоматологии предназначались исключительно для амбулаторной хирургии, сложных удалений – в крайнем случае. Использовали их многократно, до полной непригодности – мыли, сушили, заворачивали в марлю, укладывали в биксы и – в автоклав, на стерилизацию. И вуаля. Тут же мылись от крови и кипятились иголки и шприцы. Одноразовых масок, как и одноразовых шприцов, в 70-х в советской природе не существовало. О масках, сшитых вручную, сделаю пост в следующий раз. Фото тоже. Все 4 своих штуки из советского мезозоя я, как раритет и курьёз, привёз сюда, в Германию. Самой старшей из масок сейчас 47 лет, сам шил. Другой – 43 года, бывшая первая жена изготовила. И т.д. Коллегам показывал, они лишь бровки поднимали. Маски уже пожелтели от многих кипячений и прожариваний утюгом. Но! В 2020-м – опять пригодились!)) «Не думал, не гадал он...».

Туалетная бумага и французская литература

Продолжая низменное

Часть 1
Франсуа Рабле и его гадкий утёнок
Недавно узнал, что слова: 1) «энциклопедия», 2) «прогресс», 3) «катастрофа», 4) «экскремент», - впервые ввёл в обиход Франсуа Рабле.
Слышал, что ещё и: «омлет».
А?! Минимум целых четыре слова – впервые ввёл! Не каких-нибудь. Пять веков – вовсю употребляемых в мире. Доживших до наших дней – родными, понятными понятиями. Вошедших, не спрашивая Госдуму, иностранными агентами в родную речь!
Если бы из неологизмов Франсуа составить облако тэгов, то этим облачком, между прочим – вполне можно охватить жизнь последнего полутысячелетия.
Такое вот раблезианство.
Но.
Вот только одно но.
«Экскременты» он – ввёл, да.
А словосочетание «туалетная бумага» - не ввёл.
Ибо не знал такого – интимного – употребления канцтоваров.
Или – не хотел знать? Что-то тут есть...
Может, всё-таки – утёнком? Може, утёнком, как-то раз подумал я, оно – того – лучше?. По завету Рабле.
И тут гениальная догадка постигла меня: утёнок, он – куда пойдёт?
Правильно. Пойдёт к воде. Утёнки – сами в воде купаются!..
Самовозобновляющиеся ресурсы! Экология спасена.
Прикинь?: сколько миллионов тонн бумаги в неделю! Сколько гектаров леса!
Гений! Гений!

Часть 2
Отложив Рабле
Продолжая низменное.
Вот хочу спросить. Отложив Рабле.
Чем действительно подтирались раньше зимой?
Летом – ясно.
Но зимой?
Не так давно, чуть больше полувека, заговорили о – о-о.. – туалетной бумаге. Недавно появилась – вообще – излишняя бумага. Лет 60?
Ну хорошо: ну не подтирались. Ну, отмывали.
Как? Чем?
Хотя бы: как руки отмывать? Снегом?
Бегом – от темнеющего в углу двора строения, лютого холода, хукая на пальцы, неся свечу. Вот этими вот немытыми пальцами держа подсвечник. В сенцы, к умывальнику.
Мыло – не всегда. (Nota bene).
Как подумаешь: галантный век. Дамы. Кавалеры. Штаны-лосины.
Изнутри – не столь белые..
Не дай бог увидеть изнанку зимней любви..
А ты не подглядывай! Любовь слепа. Зима не вечна.
И пусть потом это ещё вернётся. Скорее даже чем мы думаем. Свет выключат. Бумагу отменят
Не успели оглянуться.
И мы увидим, что это ещё – не самая страшная проблема.

Часть 3
Плач на реках говна
Цивилизация – города наши.
Хотелось бы добавить: «Города над реками, текущими молоком и мёдом.».
Текущие под цивилизацией реки. Реки говна под городами.
Цивилизация канализации.
Ходишь по тонкой корочке над мировыми венозными потоками.
Принимаешь ванну, открываешь слив, становишься – всеми своими отверстиями – сообщающийся с подземными клоаками сосуд. Сосуд нечистый.
На берегах рек этих мы – братья. На реках этих ты – всем брат.
Носящий в себе дерьмо – в утробе, в толстом кишечнике всегда носящий его. Без перерывов на обед,. Сон. Секс.
Думающий о ноосфере.
Изблевавшей тебя из уст своих.

2015

Пораженье и победа

Как ни открещивался Борис Леонидович Пастернак от своего еврейства, а, всё же, вот это:
«Но пораженья от победы
Ты сам не должен отличать.»,
– это – из Пурима.
Вне всяких сомнений. Будьте уверены.
Из еврейского праздника-карнавала, когда забываешь себя.
Когда знаменитый мудрец, теряя свою именитость и местную известность – становится одним из радостных клоунов, среди таких же пьяных придурков.
Когда положено пить до упора – пока не перестанешь отличать Амана от Мордехая.
Ибо: «..пораженья от победы / Ты сам не должен отличать.».
Как ни открещивайся.


P.S.
+
«..Не мог он ямба от хорея, / Как мы ни бились, отличить.»
(А.С.Пушкин, «Евгений Онегин», глава I, строфа VII).
А вот это потому, что у нашего всего эфиопа православного – великий пост сейчас.
Уважаем. Но. Пост-постом, а выпить-то вместе – можно?.
«Давай за Пурим, товарищ, по одной!.».

(no subject)

Очепатки:

Vox populi – his master's voice. *





.................................................
* «Vox populi – vox dei» («Глас народа – глас божий») – латинская пословица.
«His master's voice» («Голос его хозяина») – был такой знаменитый лейбл граммзаписи. С изображением собаки, слушающей граммофон.

Синхрония и атипичная пневмония

Есть у меня небольшой рассказ – единственный фабульный. В 2003 году написанный, тогда же изданный (книжка «Обучение сну»). Фабула там – не главное, а вспомогательное. Дальние канадские родственники: муж намного старше, двое детей, дружная, весёлая семья. Приехавшие к ним родственники-гости. Заражаются атипичной пневмонией, птичьим гриппом – который, вначале, принимают за обыкновенный. Из окна больничного изолятора (запрещено!) легкомысленно выбрасывают записку для своих. Её подбирают добрые люди, отсылают канадским гостеприимцам. Которые вскрывают письмо, перепаковывают в конверт, заклеивают и отправляют его – близким гостей. Смерть начинает гулять. Слова в письме – убивают. Канадские тоже заражаются, умирают по очереди. Дети – первыми.
Это – увертюра. Художественный свист.
Теперь – о юнгианской синхронии и атипичной пневмонии.
После смерти мамы папа начал – дабы не оказалось поздно – за чаями на кухне просвещать меня в завитках генеалогического древа.
– Так вот. У твоего прадеда, маминого дедущки Давида, был брат, дядя Фишель. От него – наша канадская родня. Дальняя... и т.д. Бетти – это его...
Доходит до дружной, весёлой семьи Бетти.
И далее рассказывает: как они все умерли (а как – см. выше) в 2004-м году.
УМЕРЛИ – КАК ОПИСАНО В КНИЖКЕ.
ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО МЕСЯЦЕВ ПОСЛЕ ЭТОГО – ЕДИНСТВЕННОГО, НЕТИПИЧНОГО, ФАБУЛЬНОГО – РАССКАЗА!.
Вот он:


“Before is too late”

Деда ничего никому не хотел доказать, никому ничего не хотел сказать, никому ... – вообще.
Никому – в смысле: им. Местоимениям, которые – вместо имён. Не поймёшь: против кого мятеж?
Деда не хотел даже покоя. Покой ему – лишь приобретённая – потом и кровью – и, чаще всего – кровью – независимость от других. От чужих и родных. Состояние, переходя на Деды одический штиль, наличие которого зависит – от. От других: их силы и слабости. Его: силы и слабости противостоять. Обступившим обстоятельствам. Деда не хотел противостоять, заслуживая покой. Покоя не заслужил. Деда не хотел даже думать: переживать, пережёвывать: хотел воли. Такой, что уж дальше – уж совсем – пампасы. Когда не спрашивают человека, три дня ни с кем не общавшегося, никому не звонившего: “Что ты хочешь этим сказать? Доказать?”
Деда хотел воли. Хотя бы – на три недели. Целых три недели. Сраных три недельки. Никто не имеет права звонить: “Что делаешь? Что ты целыми днями делаешь?” Это – требование отчёта. О проделанном - отчёта. Об интимном. И это есть – от лукавого: отговариваться шуточками. С лукавыми противостояние. Можно только послать – куда подальше. Может оставят в покое: от твоей воли – ничего не...
Целых – больших, моих – три – недели!
Деда, смотри на календарь: 28-го ребятки должны вернуться.
Холодок под ложечкой.
Теперь – каждый раз.
Недавно ещё: сколько разговоров о Канаде, сколько хлопот – о, сколько последних денюжек – по сусекам – дочке с мужем, для Канады. Деревянные ложки-матрёшки для родственников, - семиюродная вода на киселе. Первая заграница. Доброе начало. Добре дошли.
Нет, даже у этой мельчайшей нанодюлины, недоделки, мутанта военного, смертельного куриного вируса, чихавшего с высоты маршрута Гонконг – Торонто на его – кажется уже недоступную, почти литературную, идефиксную – волю, у этой полуабстракции были, оказывается, права. Было у этой мгновенной пневмонии благоприятное расположение светил. И темнил. Были права на его ребяток. Проникающая всюду мимикрия, преобразившаяся – колонизирующим размножением - в человеческую ткань, ставшая ими, ребятками, дожидается в торонтском подвале, в пенале-холодильнике... - незнамо чего. Свидания с родными и близкими? Игорька: их – частично теперь и её – плоти и крови? Внука: ударника, а, местами, и – отличника, десятилетнего толстячка-толстолобика, золото моё.
Деду предупредили, это официально: придёт извещение, запрос на кремацию. Оглушённому, успели дозвониться семиюродные (они теперь – все четверо – в той же больнице. Нет, все трое, девочка умерла): придут два письма, брошенных из больничного окна, из щели-недосмотра, на улицу. Торонтский адрес был на обоих конвертах. Адрес уютной,милой – любо-дорого – семейки: муж намного старше, поздние дети – мальчик и девочка. (Мальчик сейчас там только, – игорькового возраста).
Канадские уже и забыли, когда такие письма получали: E-mail – и все дела. Просто запаковали их в один большой конверт и надписали, путая кириллицу с латинскими буквами, его адрес: сначала – фамилия, имя. Эти письма – последние, что будут от Лены и Толика, – от предателей. От предателей! Как так можно? Ну, как так можно?! Ну, что это?! Какой, к чёрту, тут нитроглицерин! Тем более – просроченный.
Вот они, письма. Бандероль сосед, Дима-нижний, занёс, за Деду, в отсутствие, расписался. Вскрыты и прочитаны. А как иначе? Как иначе весточку от этих дурней-туристов получить? Вы можете: в резиновых перчатках, на просвет?
Только – это.
Всё остальное Деда хорошо продумал. Впервые: светила расположились должным образом. Согласно его воле. Ведь он, оставшись один, переселился к детям и стал сдавать свою квартиру – почему так – в центре и так – недорого? Почему её сняли именно Дроздинские? Почему эти, по-серьёзному состоятельные заводовладельцы, живут, вот уже шестой год, там, в полюбившемся трёхкомнатном гнезде? Почему он так и не продал им – очень-очень выгодно – свои лишние 73 квадрата?
Редкие жильцы, приличные люди: молодые, небедные, доброжелательные: не просто – источник дохода. С ними – почти как с родными. Ну,прямо – не бывает, - такая семья. Единственный (единственный) недостаток (слушай, слушай, Деда) – бездетная.
Курорты, мединститут, гинекологические профессора, приватные консультации… – бездетная!
Игорька с трёх лет знают. Помогли по-настоящему: взяли парня с собой в Крым.
Всё складывается удачно. Удачно. Удачно, удачно.
Как ему сейчас объявишь?!
Когда – сам ещё не поверил. Не проверил.
Деда всё всегда проверял. Деда был доктор. Не сделавший науки аспирант-«шестидесятник». Физик-лирик (не чужд, не чужд был). Написал, даже, помнится, эссе: “Волк и воля”, – серьёзно. Дискуссионные кафе, “Битлз”... Нет, не “Битлз”, – “Юрайя Хип”. Сейчас – “Юрайя Хип”. Мелодия – из тех. Ком за грудиной подымается к горлу. Слов не знает, не разобрать, слова слились в английское мяуканье. Спазм в горле разрывается и отпускает только на рефрене: “Before is too late!” “Before is too late!” – вторит он высоким – выше своего – немного носовым голосом. “Before is too late!” – заходится рефреном Деда. Деда без обеда. Обеда-то – нет.
А как тут насчёт чая?
С конь-я-чё-чечком :
“И Ваше – тоже!”
Это – не в смысле, что нас в гости приглашают, – так, просто.
“Со знакомством.”
“На посошок.”
Деда, оборотень, оказался – волком, одиночкой-волком Юрой. Чай был горяч, крепок и – в крепкости – прозрачен. Телефон следовало бы отключить, да – лень. Даже не лень: кресло, с придвинутым к нему большим вельветовым пуфом, с лёгкой подушкой под голову, - навевало сон золотой. В осторожно вытянутых к телевизору, пошевеливающих пальцами, ногах сладко перебирала жилы, трогала струны невозможная, чудная, чудесная истома (из того тома, из тома, где – Диккенс и камин, но книга падала из рук, ногти всё удлиннялись в когти, шерсть на лице, на фотографии, начинала прорастать, - голова – вздрагивала): палочка-переключалочка, телевизор, книга, пустая – тёплая ещё – большая чайная чашка; коньяку больше не хочу; у остывающей чашки – застывшее сонное выражение: с полуприкрытыми веками, тёплым, сопящим – животом, грудью, – ухо вздрогнуло – дыханием, с тяжеловато-легкими, сухими ладонями, жилистыми лапами на подлокотниках, а проснёшься: книжка, чашка: перенеси меня, пожалуйста, палочка-переключалочка – слабого, чумного, сонного – из кресла в кровать. В кровати жизнь начинается, жизнь царская. Ты – царь, Юра. Себе. Один живи, можно.
Часов восемь ещё.


2003

Плывут самолёты, летят корабли...

С этим событием, произошедшим ровно 75 лет назад, за 10 лет до моего рождения, меня связывают два абсолютно разных человека. Ничего не знавших друг о друге, но знавших меня.
.
Плывут самолёты, летят корабли...


Милая, бездетная фрау Михельбринк, после того, как сгорела её необычная квартира – с огромной, столетней, с любовью и тщанием собираемой, оберегаемой бесценной коллекцией кукол, сейчас в доме престарелых.
Добитая катастрофой, полуоглохшая, полуслепая, одна-одинёшенька в свои 97. С трудом узнающая пришедших проведать коллег.
На пенсию она уходила сильно за 85, жилистая, бодрая – побив рекорды непрерывного стажа. В газете местной писали.
Жила работой. Всю жизнь, с 15 лет. Скудной ролью медсестры стоматкабинета. Матёрой, опытной. Знающей себе цену.
Однажды, в 45-м – всего ничего, меньше года – она была невестой, потом женой молодого курсанта, красавца, выпускника военучилища. Несостоявшегося нацистского убийцы, плывущего бить врагов Рейха.
Все полторы тысячи военнослужащих гитлеровского призыва тогда ушли на дно. Вместе с девятью тысячами беженцев, вывозимых в безопасное место на десятипалубном лайнере «Вильгельм Густлофф». Знаменитая история.
Замуж она так больше и не вышла. Других мужчин не подпускала. Носила обручальное кольцо. Хранила верность. Сохла.
«Доктор, - однажды, в прошлом тысячелетии, неизвестно с какого переполоху и как вырулив, спросила она, подразумевая сочувствие, - а вы знаете, как был потоплен «Густлофф»?
Я опешил.
Обычно таких вопросов не касались. Особенно – на обеденном перерыве.
Вообще не касались.
Она рассказала, что знала.
Я и вправду сочувствовал.
И – не сочувствовал.
Просто включил тупого.
Сыграл в «молчишь как партизан». Молчишь-плохиш.
Потому, что я знаю – как. И знаю – кто.
Один из них – мой дядя. Родной брат деда.
Вот он здесь, на фото: http://demian123.livejournal.com/180179.html . Михаил Вайнштейн. Подводник, дивизионный механик, знаток страшных штучек. Не только сослуживец, – близкий, до конца жизни, друг «личного врага фюрера», героя «атак века», боевого капитана Маринеску. Пустившего на корм рыбам десятипалубный «Густлофф».
Не без помощи дяди Миши.
До боли жаль – до сих пор жаль – бедную ворчунью фрау Михельбринк. Симпатизировавшую мне, тихонько помогавшую на старте в немецкой медицине.
Одновременно, до сих пор, горжусь родственником – дядькой, бравым морским волком, питерским матёрым отставником. Храню память о нём. Однажды – первый и последний раз – явившимся в Павловск, в артиллерийскую часть, где я проходил срочную, в мундире капитана 1-го ранга. В броне и сиянии боевых орденов, – легенда, Балтика!. Видели бы вы – как забегали сухопутные фуражки на КПП...
Одновременно, всеми фибрами души, ненавижу Сталина. Со всеми его соколами-стервятниками, - надземными, наземными, водными и подводными. Со всеми капитанами 1-го, 2-го и 3-го рангов. Самый счастливый момент в жизни – когда протух, сгнил и навеки сгинул гнусный Союз Рачьих Срачьих и Собачьих Республик.
Поверьте: никакого «когнитивного диссонанса». Полный инь и янь.
Абсолютная гармония.
Надо ли объяснять?
Ладно..
Вот, всегда ведь хорошо, когда – и если – чёрное это чёрное.
А белое – это белое.
Хорошо.
(Бы).
А только внимательней приглядишься, присмотришься – и белое – которое «белое-это-белое» – оказывается, разлагается на семь каких-то странных, разных цветов.
Несоответственно разных. Переставая быть белым светом. Начинаются чудеса – на ровном месте, на белом свете.
Это – «попал», - называется. «В белый свет как в копеечку».
А чёрное, соответственно – начинает мучить полусотней оттенков – в зависимости от степени застиранности – вплоть до серого.
Чёрно-белая жизнь оказывается непривычно – иногда неприлично – цветной.
Чёрное уже – с оттенками.
Белое – уже не белое. Или – не совсем. Или – совсем не. Если – попристальней.. Если –через призму..
«Остранения», – есть такой эффект.
«Остранение», – это когда страньше и страньше..
Жизнь оказывается таким – отрывочным, дурным – ярким, невнятным сном, неясной эмоциональной окраски..
В котором плывут, смутно, под веками, сталинские стервятники-подводники.
Нацистские убийцы плывут, кригсмарине, молодые женихи, помавая жабрами.
Корабль их плывёт – девять тысяч беженцев, женщины, дети, – вместе с тысячей смертельно опасных, дрессированных военных, – по другой версии вдвое меньше – по снижающейся траектории, во тьму, ил, песок. С разбухшей, потрёпаной книжкой на борту – для младшего и среднего школьного возраста – «80 000 лье под водой»..
Гленн Миллер плывёт – в шампанских пузырях разрываемых бездн, ударных волнах – чатануга-чу-ччуу – синкопы отмечают взрывы глубинных бомб..
Сент-Экзюпери – падает и падает, - вверх на железном астероиде.
Вверх тормашками – веселее..
Военно-пассажирский «Ту-154» плывёт в черноморском небе, над Сочи, в 2016-м, в сторону Сирии, в чёрной морской воде, с юной балериной, певцами и артистами, доктором Лизой, смертельно опасными, смертельно синюшными генералами и офицерами..
И бравый дядя Миша – над Исаакием..
И фрау Михельбринк – в своём альцгеймере. Вспоминая многоэтажный «Густлофф».
Плыви, «Густлофф», плыви..
И корабль плывёт.


2016