?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: литература

Ещё Антон Павлыч Чехов (у которого – не надо, не надо – был свой друг-левитан) однажды заметил: «Нет такого слова, из которого нельзя было бы сделать еврейскую фамилию.»
Ой вэй.. Так точно. Вот и делали.
Когда началась «эмансипация» и оформление не имевших фамилий, загнаных, как жестоковыйные ослики, за «черту оседлости» евреев Великия, Малыя и Белыя, – писарчуки гуляли как хотели. В охотку, под настроение, местные гоголи придумывали и записывали в паспорта всяческие смешные клички, оскорбительно-смешные слова – долженствющие отныне стать фамилиями.
Фамилии-прозвища. Фамилии-предметы. Топонимы. Чёрт-те что.
Что левая нога-правая рука канцелярская хочет.
Ничего. Пусть. Лишь бы был гражданский документ, паспорт.
Со славной – пока бесславной – фамилией.
Которая, погоди: ещё засияет! На радость родным и страх врагам. Да так – что потомки писарчуков, с бьющимся сердцем вскакивая, долго кричат на бис. Кричат: «Браво!». Гордятся автографом со смешной фамилией.
На радость и страх.
Знали бы те давние столоначальники жизни – с пожизненным гусиным пером за ухом..:
Ой, стыд... Ой, страх!..
Ойстрах! Ойстрах!
1994-й. Первые впечатления.
"Живу я здесь."
Очепатки (им. Юваля Харари):

Два мира – два Шекспира.
«Не хороните же меня, стужа стерляжья…» (В.Соснора)

Мария Каменкович:

О Викторе Александровиче Сосноре

«Уж и не знаю, хватит ли у меня дерзновения писать о Сосноре. Не нужно думать, будто за таким дерзновением в карман лeзть не надо.
Это настолько странный, «не отсюда» человек, что всех, кто когда-либо оказывался рядом с ним, он неизбежно затягивал в свои странные миры. Соснора – инопланетянин, добровольный аутсайдер, человек ниоткуда и ничей, вне традиций, почти вне человечества («Не удалён и не удержан -- \Сам удалился и стою…»). Отсюда особый язык, особая интонация его стихов и прозы – это речи инопланетянина, которому странно все, что он видит на чуждой планете, странен и язык, и он овладел им как-то по своему, и искажает на свой лад, и на свой лад переживает и проживает драму и трагедию здешнего существования, может быть – острее, страшнее, чем местные жители. В романе «День Зверя», например, искажены питерские названия: река Фанданго, вместо Фонтанки, и пр. (да и не только названия – чуть ли не каждое слово вывернуто или скособочено, переиначено). Пришелец неправильно расслышал, или его приборы неправильно расшифровали? И Соснора бравирует этой инопланетностью всегда и везде. «Я всадник, я воин, я в поле один…», «…Я ваших зелий петли не урвал…» (цитирую по памяти)). Сказать «Фонтанка» -- значит выдать, что знаком с местностью и ссылаешься на что-то всем известное. Хитрый пришелец так и поступил бы, выдал бы себя за аборигена. Но у Сосноры при всей его насквозь прожжённости (даже Бродскому до него далеко, а Кушнер и вовсе соснорин антипод) – вечное детское удивление перед всем, что в мире. Поэтому и образ мира, им созданный – сосноровская Россия, сосноровская Европа с королем Казимиром, Завороженным Комонем и готическими ангелами («…стояли или спали, -- молились…»), сосноровские Города – это образы альтернативного мира, может быть, из снов. Сосноре почему-то оказалась доступна тайная суть Европы, ее квинтэссенция, дистиллированная через Польшу (в Польше – тигль, где кипят и выпариваются все культуры). Сосноре удавалось своим странным миром заворожить, отвлечь от того, что было вокруг, а что было – мы знаем. Речь не обязательно о «плохом», «советском». Отвлечь от всего – в невыразимое. В ДРУГОЕ. Может быть, Соснора – это ночные сны Петербурга 70-х. Петербургу снился Запад, пока он был Ленинградом. (Теперь расстриженной столице снится Россия, ее собственные путешествия по России и иные миры, куда выход – прямо у спуска к той же Фонтанке, и не нужно никуда идти). Недаром Соснору полюбили на Западе – за сны о себе. А кем он был в России? Аутсайдером даже в среде аутсайдеров, но центром каких-то микрокругов и кружков. Он, например, руководил несколькими ЛИТО (поочередно, разумеется). Впрочем, Соснора в роли руководителя ЛИТО – это чистый сюрреализм. Добро ещё, в его последнем ЛИТО – в незабвенном клубе им.Цюрупы на берегу Обводного канала – собиралась всё же молодёжь. А в Доме Учёных в Лесном, куда я пришла к Сосноре в десятом классе, заседали по большей части великовозрастные графоманы, шизофреники, подсадные утки и приличные стихослагатели хорошо за сорок. Это позже Кушнер слепил из подручного материала этакую Касталию поэтических гурманов на базе Дома Учёных в Лесном. А Соснора в этом Доме Ученых был как волк в овечьем стаде или коршун в курятнике – клевал, загрызал, крушил. Начальница библиотеки, при которой было ЛИТО, милая женщина, моя старая знакомая, участвовала в изгнании Сосноры с энтузиазмом – она видела в нем средоточие всех пороков. Наверное, так оно и было, а, помимо всего прочего, он был опасным торговцем поэтическими наркотиками, и уж никак не годился на роль опекуна и поводыря тянущихся к культуре солидных дяденек и старушек. Но и наставником молодых он быть никак не мог, и в том, что он переехал с улицы Зодчего Росси на улицу Наставников (или на соседнюю. Не помню. И не важно), заключён такой юмор, что так и видишь, как до коликов потешались отвечавшие за этот переезд служебные духи. Для детишек из ЛИТО им.Цюрупы Соснора был не педагогом, а Крысоловом. И для меня, конечно. Я поначалу, между прочим, и не подозревала, что Соснора – не проводник в Мир и даже не проводник в Поэзию, и никого никуда вести не собирается вообще. Я горела святым огнём ученичества. Это была полная наркотическая зависимость. Но Соснора, по инопланетности своей, поначалу даже не замечал, что ему подсовывается роль Учителя. Ловить его фразы и советы во время прогулок с ним или у него в гостях было совершенно бесполезно. Он мог, конечно, случайно обронить что-нибудь бесценное, что впоследствии сотню раз пригождалось, а на заседаниях ЛИТО превращался в подлинного Учителя, по-дзеновски сурового, не знающего снисхождения, калёным железом выжигавшего из стихов всё слабое, сырое, мяклое, случайное, а заживет рана или нет – это его уже не интересовало. Но специально он не учительствовал. Более того, он относился к тому, что его прочат на эту роль, с тем же весёлым недоумением, что и ко всему остальному миру. Как-то, ещё чуть ли не летом 1982 года, я предложила Сосноре своё жертвенное служение в виде перепечатки его рукописей (заодно надеясь ими насладиться). Сначала я перепечатывала стихи, а потом – толстенный роман, тот же самый, к слову сказать, «День Зверя». И какой же меня ждал жестокий удар! Мне – набивавшейся в ученицы! – он дал роман, где герой (повествование – от первого лица) – мэтр-геометр – предаётся любовным утехам со всеми своими ученицами одновременно! Помню, я пошла и напилась. А как же цветаевское «За пыльным пурпуром твоим брести в суровом/ Плаще ученика»? А как же написанное мной в восьмом классе – «Мы ждем Учителя серьезно/И не хотим менять свечей?» Но оцените простодушие этого в высшей степени непедагогического жеста – вручить этот роман НА ПЕРЕПЕЧАТКУ юной идеалистической девице! Неужели мою реакцию нельзя было спрогнозировать? Долго я не могла простить Сосноре этой подсунутой мне работки (впрочем, я ведь сама набивалась). А с другой стороны – это своеобразные университеты, это полезно, когда наждаком по коже... С иллюзиями надо расставаться как можно раньше. В ЛИТО не было никого с иллюзиями. Иллюзии Соснора вывел на корню. Равно как и плохие рифмы, «душевную теплоту», мечты о литературной карьере – при том, что сам-то он её сделал! Но это было просто грамотной последовательностью действий приземлившегося на чужую планету пришельца. Между прочим, обратите внимание -- «ахматовские сироты» с Соснорой не считаются, а ведь он долгое время жил в Комарово у Гуревичей дверь в дверь с «Будкой», и у Ахматовой бывал, и стихи там читал. Но не схлопнулось, и не наше дело, почему, подоплека все равно очевидна: другой, инопланетянин. На языке этой компании Соснора, наверное, выглядел недостаточным диссидентом, недостаточным фрондёром – ещё бы, работал на заводе (рабочая биография, первый гвоздь в карьеру!) Это пролетарское прошлое за ним некоторое время триумфально влачилось, облегчая взятие каких-то порогов и высот. Послали же Соснору представлять питерскую поэзию в Париж, при том, что Москву представляли настоящие матерые карьеристы от поэзии – Евтушенко, Вознесенский и еще кто-то. В Союз Писателей вступил… На языке Наймана, Рейна и компании (сюда же примкнул и Довлатов, где-то вскользь помянувший Соснору как «какого-то молодого поэта, который работал где-то на заводе», цитирую по памяти) это называлось, наверное, конформизмом, но мало ли что как называлось на их – здешнем – языке. Да и время было простое – существ из других миров судили по здешним законам. Интерес вызывали не «другие», а «настоящие наши». Соснора же – ДРУГОЙ, причем par excellence. У Сосноры – и Комарово другое (не как в теперешнем распространенном мифе), и Ахматова другая («В скольких скалах жила! Никого не любила…»). Но быть не от мира и пользоваться миром (разумеется, не изменяя себе ни на йоту, иначе и говорить было бы не о чем) -- это нормально. "Сироты" же, будучи все-таки от мира сего, как и Ахматова (любой классик – от мира сего, иначе мир никогда не признал бы его за классика), «разрешенные» пути в захваченном злыми силами мире с гадливостью отвергали и от других ожидали того же. И это тоже нормально. Две нормы. Между прочим, обеспечив себе возможность спокойно жить и писать под защитой членства в Союзе, Соснора дальнейшей карьерой пренебрег и погрузился в свои криптограммы: взял у системы то, что ему было нужно, и забыл о ней.
Забыли и о нем. Посмотрите на сегодняшних средневозрастных модернистов, на выпущенный ими в 2000 году сборник «Genius Loci», где, в одном из эссе попутно излагается история советского модернизма в Ленинграде-Петербурге и Москве. Соснору они ДАЖЕ НЕ ПОМИНАЮТ, а ведь он и как поэт, и как модернист – гигантская! великанская фигура! До таких экспериментов с языком, до такого богатства, как у Сосноры, всем им – как до планеты Юпитера. Никому из них так не покровительствовал «гений места» -- гений города, как Сосноре. И не важно, обходят ли они его молчанием потому, что боятся сопоставления (это ведь не ко всем относится, есть же и в этой тусовке неплохие поэты), или потому, что инопланетяне для них невидимы, или потому, что срабатывает рефлекс – чужаков не замечать, в упор не видеть? И то, и другое, и третье не к их чести, но по доброте душевной можно их понять – даже если человек провозгласил себя свободным (одно из обязательных свойств модерниста, по определению сборника), это ещё не значит, что он им стал, раскрепостился и увидел ДРУГОЕ рядом с собой. То, что мы «учились» у Сосноры, что мы любили его, и его инопланетность, и его стихи, и ловили кайф от его особенного языка, и пели мирзаяновские песни на его стихи, дало нам бесценную свободу, но одновременно и обеспечило отчуждение от общего «литературного процесса» -- да мы и сами петушились и противопоставляли себя остальному миру. Ни клуб «37» не раскрыл нам объятий (и мы не напрашивались), ни официальная литература и толстые-тонкие журналы (вскоре либерализированные – с началом перестройки), зато мы причастились тайному, сновиденному Петербургу, глубинным тайнам Европы, невысказанным путям внутри России, мы – те, кто знал Соснору – посвящённые. Впрочем, это «мы» вскоре вылетело из соснориного гнезда и перестало существовать как что-то цельное и единое.
На самой заре юности и ЛИТО – 81 год – я написала поэму «Ярмарка», слабую, но важную для меня самой. Героиня всюду ищет привидевшегося ей ангела (был прототип!), но ангел в итоге оказывается соломенной масленичной куклой на сожжение. Мораль – соблазнам Ярмарки поддаваться нельзя. И Соснора фигурировал в этой поэме как в высшей степени сомнительный советчик, который предлагал героине вывести ее из кругов Ярмарки, не на свет, правда, но по крайней мере на другой уровень. Но героиня предпочла разобраться во всем сама. Избавившись наконец от обманного ангела, оказавшись на свободе, она видит, что предлагавший помощь Незнакомец тоже покинул Ярмарку, но удаляется и не думает оборачиваться. Героиня забавляла его своей увлечённостью Ярмаркой, но на новом уровне она больше ему не интересна. И вот как кончается поэма (единственные стихи оттуда, которые сейчас мне не так стыдно цитировать, как остальные):

«Кто же был мой советчик синий?
Шарлатан он или ходатай?
Кто глаголал его устами?

– Между нами – аллеи статуй,
реки смерти, рассветный иней,
рвы, заполненные листами,

дым декабрьского пожара,
золотая фигура с тростью,
удаляющаяся державно,
сновиденные свет и строгость.

Вольно, знобко, просторно, грустно.
Все – в застылости и в безмолвии.
Замороженные русла,
Отражающие молнии.

Ничего не скажу я, кроме
Как о пасолнцах, как о метах,
Как о лунах, налитых кровью,
Однорогих кривых кометах,

Как запрет на слова наложен,
Как рассвет…»

Вообще-то неправильно говорить о Поэте, которого называешь своим Учителем, а цитировать свои стихи, а не его. Но Соснора мало того что неудобочитаем («…юница-чтица, рай-дуга-Рубенс,/Не читается мой циан-лавр!»), но и неудобоцитируем. Нельзя иллюстрировать собственный текст цитатами из него. Проецировать его восемь измерений на собственную плоскость. Эффект – неизбежно комический. Даже если трехмерную каплю спроецировать на лист бумаги, и то получится клякса, а тут… Ну вот, например, процитируешь – «Уши овец как у зайцев… Смотрят, как смерть», -- и строка приобретает какую-то ложную многозначительность. Как если бы сообщение о том, что у овец уши, как у зайцев, настолько меня потрясло, что я сочла нужным его даже процитировать. Цитата приобретает другую интонацию – не ту, что в стихе, присущий ей контекст обдирается с ее боков, зато выпячивается буквальный смысл входящих в нее слов. «Смотрят, как смерть!» Это посильнее «Фауста» Гете! А процитируешь стих целиком – он окажется вырван из общего контекста книги, куда он входит (а Соснора пишет книгами!), да и всей поэзии Сосноры, – и тоже изменяет значение. Куски иного мира на нашем письменном столе могут прожечь этот стол насквозь, а могут выставить все, что на этом столе, в смешном или диком свете. А могут все к собакам расплавить. Вот Соснору и замалчивают – боятся за свои письменные столы, за свои книги: в присутствии сосноровских текстов любая вещь может превратиться во что-то непредвиденное. «Чужаков жгут, самозванцев жгут» – это тоже из «Ярмарки». Самозванцы стремятся как можно быстрее уничтожить, предать огню всех чужаков, всех, кто может их разоблачить, – иначе их самих сожгут… Но, возвращаясь к Сосноре и цитатам из него – давайте я приведу еще одну-две цитаты, выхвачу наугад:

«…Люблю зверей и не люблю людей.
Не соплеменник им я, не собрат…»

«…И если это человеки вкруг,
Я отрекаюсь: я – не человек».

Песня Крысолова! И за этой флейтой дети, как завороженные…

«Я смотрю с интересом:
кесарь я или слесарь?»

«Не хороните же меня, стужа стерляжья…»

Соснора – одинокий волк (не лис, не вол, не лев, можно сказать, если призвать на помощь его же стилистику), одинокий поэт. На каком фоне его ни нарисуй, он будет фатально выпадать из него. Но если все же попытаться набросать хоть какой-нибудь мало-мальски подходящий задник, то там, конечно, будет каким-то образом присутствовать Ленинград конца 70-х годов («У моря в Риме/Ленинград стоял,/в нем Невский Конь/стоял, как гладиолус…»), некоторые петербургские пейзажи в определенном освещении (хотя бы улица Зодчего Росси со старой, узкой комнатой Сосноры в коммуналке, с картинками на стенах, пера не то ребенка, не то инопланетянина, с чучелом собаки на шкафу, круглый скверик в конце улицы Зодчего Росси – "бублик", Витебский вокзал), но и их можно допустить в песню о Сосноре лишь затем, чтобы не дать вторгнуться туда чему-то уже совершенно чужеродному. Конкретной истории Соснора не принадлежит. Он из нее выпадает. Тот, кто с ним встречался, может воспоминанием об этой встрече как-то украсить свою личную биографию, это да, этого никто не отнимет. Так дикарь из африканского буша мог бы вставить в свое ожерелье найденный в пустыне волчий клык или переливающуюся цветами радуги кредитную карточку "Visa". Соснора – как волчий клык в Сахаре – не из какого времени, тем более не из нашего. И достаточно! Не нужно раскладывать Соснору по полочкам и литературоведствовать, зависая над ним вниз головой подобно летучей мыши. И бесполезно сетовать, что он увел детей неизвестно куда, и они уже не вернутся в Гаммельн. И что он потчевал неокрепшие умы извращенной, инопланетной пищей. Поэтов не судят, поэтов любят. Поэтов не судят не потому, что искусство выше морали и нравственности. Ничего оно не выше. Просто – нельзя никого судить. Это глупое занятие. Поэты – просто есть. Их стихи – просто есть. Это – часть бытия. Это – ничье дело. Птичье дело. Черничье дело.»

Мария Каменкович
(из кн. «Мейл»: http://www.fanschel.de/kniga.php?action=mail)



.......................................
.......................................


Виктор Соснора: «Мария Каменкович – большой русский поэт нашего времени.»

Биография:
Родилась в Ленинграде. В 1974-м жила на Байконуре (родители-инженеры работали на космодроме). Окончила филологический факультет Ленинградского университета со специализацией по структурной лингвистике (1984). Участвовала в поэтическом семинаре Виктора Сосноры.
Работала в Центре научно-технической информации (1984—85). Потом - преподавателем английского языка.
Переводила с английского прозу Дж.Толкина, поэзию У.Блейка и др. Выступала с критическими статьями.
Дебютировала как переводчик в 1994. Печатается как поэт и эссеист с 1995 в журналах «Преображение», «Родная речь», «Палантир», «Звезда», «Новый мир», «Крещатик».
Редактор ленинградского самиздатовского журнала.
Автор передач на Радио Би-Би-Си.
Эмигрировала в Германию; с 1999 – в Регенсбурге.
Редактор журнала "Крещатик" (с 1999).
Совместно с мужем Валерием издан полный комментированный перевод трилогии Джона Толкина «Властелина колец» (работа над комментариями и научно-справочным материалом продолжалась многие годы).
Автор работ, посвящённых творчеству Вячеслава Иванова. Участник международных Ивановских конференций в Риме.
Премия им. А. Беляева (1996).
Шорт-лист премии «Северная Пальмира» (1998, лауреат – Лев Лосев)
Произведения М.К. переведены на английский язык.
Издано пять книг стихов (две книги – посмертно).
При жизни: «Река Смородина» (СПб, Акрополь, 1996), «Михайловский замок» (СПб, Акрополь,1999), «Дом тишины», (СПб.: Алетейя, 2003).
Посмертно: «Петербургские стихи», «Избранное».
С 34-х лет знала о своём смертельном диагнозе. Умерла в 42 года.

О Марии Каменкович: http://demian123.livejournal.com/295188.html

Сегодня пришло известие: умер Соснора.
Он был – отдельный. Выбивающийся даже из ряда «больших русских». Поэт-континент. Не всеми ещё открытый. Светлая память.
Из письма Виктора Сосноры, 20.12.2006 (о кн. «Мейл») :
https://www.fanschel.de/kritika.php

«Дорогой Demian!
Вашу прекрасную книжку (и для меня совершенно неожиданную!) я получил.
......

Не надо мне объяснять композицию книги. Давно прошли времена пошлых
"сюжетов", "содержаний" и пр. галиматьи. Книга сделана вами вроде бы и
спонтанно, но внутренне по строжайшим правилам хаоса, т.е. жизни и смерти.
............

И еще: я сейчас сдал в Публичную библиотеку весь свой архив, сдал и вашу
книгу.

В.Соснора »
https://www.facebook.com/alexandre.melnik/posts/1639092902893049
Александр Мельник
16 ч. ·

Читайте в новом номере журнала «Эмигрантская лира» (N2(26)/2019) эссе Демьяна Фаншеля Демьян Фаншель «Парщиков и смерть»:

«Лёша боролся до конца. Велел никому ничего не сообщать (о том, что – онкология). Последний год был – без голоса, с трубкой в горле. Вспоминал Вен. Ерофеева. Но после каждой операции – быстро восстанавливался, держался и не терял бодрости. Земли под ногами. Заглядывался на проходящих барышень. Прошлым летом – всё с той же трубкой в горле – отчебучили с ним вдвоём велопробег вдоль Рейна, в горы за Бонном. У-ух! (Ему – как волку в сказке – «выковали серебряное горло»: прекрасный волчий хрип). Еле смог за зарезанным угнаться. Его спортивный снаряд летел с горок и мостов – как Илья-пророк на запад!»

«Я думаю, – нет, я знаю: широко закрытыми глазами, в дикой тьме, он видит сейчас вокруг – изнутри – вне себя, – в колеблющемся пространстве, которого нет, круглые сутки (которых тоже нет) – то дивное нечто, к чему был подготовлен всей второй половиной жизни. Короткой, неполной, интенсивной».

https://sites.google.com/…/e…/avtory/fanshel-demjan/2019-2-1

Редактор отдела «Поэтическая эссеистика» Дмитрий Бобышев Dmitry Bobyshev
https://sites.google.com/site/emliramagazine/avtory/fanshel-demjan/2019-2-1?fbclid=IwAR3l-mJJKJOdBYgGNBGGbSxgoJJWcmVR4fpvvDHauXaY56GUIxP2CFq8-0c

Парщиков и смерть

Парщиков и смерть


Алексей Парщиков, велосипедист

Этот велосипедист не виноват.
Лёша боролся до конца. Велел никому ничего не сообщать (о том, что - онкология). Последний год был - без голоса, с трубкой в горле. Вспоминал Вен. Ерофеева. Но после каждой операции - быстро восстанавливался, держался и не терял бодрости. Земли под ногами. Заглядывался на проходящих барышень. Прошлым летом - всё с той же трубкой в горле – отчебучили с ним вдвоём велопробег вдоль Рейна, в горы за Бонном. У-ух! (Ему - как волку в сказке - "выковали серебряное горло" : прекрасный волчий хрип). Еле смог за зарезанным угнаться. Его спортивный снаряд летел с горок и мостов – как Илья-пророк на запад!.
Ещё только полгода тому собирались летом повторить фокус, - не удалось.
Умер он, как объяснил врач - легко, во сне, от эмболии.
Теперь по другому смотрю на один стишок 2000 года. Тогда Лёша получил свежую гринкарту и решал: а не переехать ли ему окончательно в Штаты. Тогда же и получил от него в подарок «Выбранное». Типично парщиковский сборник, с рентгеновскими (?) снимками вместо иллюстраций. Вот - преамбула. В благодарность от меня, грешного, последовал ответ-посвящение : автору «Выбранного» на посошок. Который ему (что, собственно - редкость) явно понравился. Но не это главное. Главное: по другому смотрится теперь тот неосторожный, случайный стишок-грешок. Где - насчёт "тяжеловатой головы", которую "не сносить". (Знал бы то, что знаю, – «вырубил бы топором». Любые слова, любые, особенно ритмические, флуктуации чужих строк имеют свойство превращаться в настройщика антенны. Прав Тютчев). Именно оттуда и пошла расти беда. Горло, шея, от операций становилась всё слабее, тоньше. Голова казалась всё тяжелей.
Лёшу жалко.

P.S. 2010:
Что-то потеряно, потеряло острый привкус беды, что-то начало срастаться.
Только когда читаешь нехудожественную запись первых (последних) часов – наполненных тоской, невозможностью объясниться (с кем?!.), объяснить, - пропитанных ужасом убегания своего – всего - времени, когда читаешь жизнь свою с 3 по 5 апреля – тогда начинают разрываться озоновые дыры – звучит хрипловатый голос, мелькают велосипедные спицы в предместьях Бад-Годесберга: «Горы! Я вижу горы!»

* * *
Алексею Парщикову

Стих белый – белою вороной?
Куда уж хуже (сто потов
Сойдёт, чтобы не проворонить) –
Тот, чёрный, шайкою котов,

Что лишь, брезгливо-аккуратно,
В взлохмаченный порядок слов
Войдёт, – всё симметрично, кратно, –
Беда! И снова жди послов.

Те – стайкою кордебалетной,
Те снова – по цепи кругами...
Лишь в книге с клиникой скелетной
Их сокрушают сапогами.

А дальше – лязгом, чётким близким, –
До ломоты в висках, “тройчатки” –
И не мяуканьем английским –
Германской сумрачной брусчаткой, –

Он за метафору зашёл.
Он смыслу намертво обучен.
Как шрифт готический закручен.
Как викинга ладья тяжёл.

Атлантика – как Атлантида
Обратная – встаёт из вод:
Стеклянные кариатиды
Пока подержат небосвод.

В Европе что, на курьих ножках,
В курной (а всё ж родной) избе, –
Помазано? Ну, – на дорожку!
Здесь, парень, не сносить тебе

Тяжеловатой головы
Патриция времён упадка...
Компьютер – как киот вдовы,
Как длинная рука Москвы, –
В углу мерцающий лампадкой.

2000


Сын словесника

Матвею Парщикову

На диван, ну прошу!, на диван,
С толстой книгой немецкой, с ногами :
Там, где шаркающими шагами –
Трёх царей-пастухов караван.

Где рассказчик, себе на уме,
Тёзке сказ бормоча от Матфея
(С иллюстрациями), умел,
Гласом хрипнущего котофея,

Золочёнными кудрями над
(То, что умник, двухлетнее чудо
Будет к старости припоминать :
«Здесь? Теплее... Теплее. Откуда?») –

На всю жизнь, в десять с чем-то минут,
На диванчике, бедно ли, худо
(Что, не переживай – помянут:
«Нет. А всё же : откуда?..»), - покуда

Усыпляется маленький Мук,
На ночь сказкою: «Долго ли, скоро ли...»
(Весом золота давит на звук
Слов в волчином серебряном горле) :

«Агнец», «ясли», картинка, клише –
Как на чистом листе, на верже –
На английском, немецком, на русском.
На словесниковом малыше
Свет. Трёхсвечник с сиянием узким.

Промелькнула безумная «ять».
Шрифт готический. Смыслы размыты.
На стене, как три слова, горят –
В полки вогнаны – три алфавита.

2008


P.P.S. Вот, вспомни, Лёша, наш разговор о Мировом Яйце:

Cremaster

Апропо: о яйцах.
Вернее - яичке.
Была как-то в Кёльне, в 2002-м, грандиозная – занявшая все залы огромного музея изобразительных искусств – выставка плюс показ фильмов Мэтью Барни.
Название: «Кремастер». Потрясающе, должен сказать!
Как врач унд анатом, тут же и расшифровал Лёше Парщикову (ему заказали статью, для НЛО, кажется) что, на латыни, «мускулюс кремастер» это – «мышца, поднимающая яичко». Мышца эта активизируется гормонально – в альковных и др. форсмажорных-форсминорных ситуациях.
Невелико, в общем-то, открытие. Это анатомическое название дотошные немцы – тут же в рецензиях и расшифровали.
А вот, через месяц где-то, до меня, человека без английского, - дошло: это ведь ещё и – «Криэйтив мастер»!
А!?
«Чукча - хороший охотник!».
Во всяком случае, в немецких рецензиях я этой расшифровки не увидел.
Пазл сложился, следите за руками: сколь элегантно Барни указывает на связь тёмных гормональных импульсов – с чистейшим кристальным творческим деянием.
Cremaster. Creative Master!
Танцуем «аb ovo».
От Мирового Яйца танцуем.
У хорошего танцора «кремастер» и «криэйтив мастер» – неразделимы.
Не только друг другу не мешают. Кастрация – утрата творческой агрессивности. И – наоборот.
О чём бишь я? На любимой лошадке горбатой. И тех же щей..
О связи творчества с гениталиями. А? О!
Нет, ясен перец. И огурец. И всё это – по ведомству Фрейда и психов-терапевтов: чёткая, неразрывная взаимосвязь. Клянусь Борисом Парамоновым.
Только: «О», – да не «О».
Можно расшифровывать коды, смутные побудительные мотивы Мэтью Барни.
Публиковать статьи в толстых журналах с нелёгким полукадемическим уклоном.
Защищать докторские в заправдашних академических стенах.
А можно – просто, без всяких расшифровок: бродить по заколдованным залам Музея Людвига, расцветшим махровыми, ядовитыми артефактами – в Кёльне две тысячи второго – зачарованно кивая: «Смотри, – вот это!». Показывая своим (нет, не «едино-мышленникам», но – отключившим мышление, оставившим глаза и спинной мозг – по которому пробегают сладкие зрительные судороги..).
Спустя семь лет, мы это вспомним – когда начнётся непредвиденное. Когда один из нас, ходивших по залам, из Переживших Сеанс, начнёт своё – странное, неуправляемое странствие. За край земного диска. Удаляясь от пункта «А», остраняясь. Теряя вес, притягиваясь, против своей воли, к тёмной стороне. Туда, где, горой, ожидает именной астероид, Железный Дирижабль..
Пройдёт два года.
Я думаю, – нет, я знаю: широко закрытыми глазами, в дикой тьме, он видит сейчас вокруг – изнутри – вне себя, – в колеблющемся пространстве, котрого нет, круглые сутки (которых тоже нет) – то дивное нечто, к чему был подготовлен всей второй половиной жизни. Короткой, неполной, интенсивной.
Подготовлен, в том числе – визиями Мэтью Барни. Об этом мы как-то говорили.
Архетипическое своё имя, после которого стояло – «человек божий» - теряющий, забывающий.
Невнятное именное приглашение – со стёртым, забытым давно именем..
Частная бесконечная галерея.
Тёмные залы – очуждённого.
Выставленного после жизни, до жизни.
Отсутствие какого-либо копирайта.
Смутный перформанс прообразов, послуживших не только Барни.
Имя Автора не упоминаемо.
Известно лишь, что Автор в своём творчестве, не забывая о целом, любит тщательную проработку деталей. Самых затейливых, подробных, интимных. О которых – не при дамах и детях.
«Всесильный бог деталей», - так кем-то прозванный.
Настоящий Creative Master!
Уменьшительно, любяще: Cremaster.

Сверчок Парщикова

Он втягивался в смерть на наших глазах. Я, как врач, видел, понимал. Ничего нельзя было поделать: началось неумолимое, то самое, «взамен турусов и колёс». И даже бодрячка он разыгрывал неубедительно, на автомате, не заботясь о правдивости. (За тобой, над механической, вежливой, ответной жёлто-серой усмешкой, следил глаз – всё понимающего старого лиса. НЕ ГОТОВОГО.).
Третье апреля для нас всех оказалось – неожиданным, никто не был готов, - как обухом... Надо было выговориться, договорить, договориться, написать, сказать – чтобы передали ему. Ведь там, в интернете, все – живые.
Вспоминает Александр Ильичевский:
«Поэт Алексей Парщиков рассказывал, как однажды ему пришлось в одиночку жутко ночевать в пермском паноптикуме: там сверчок, пробравшись в один из человеческих муляжей, верещал и верещал, нескончаемо, и поэт был вынужден полночи провести в напрасных поисках источника сверлящего безумия меж чудищ, - переползая от одной восковой персоны к другой.» ...
Ага.
Точно! Я помню – нечто сочленённое..
У Лёши, похоже, это один из фиксированных – маленьких, но своих – «арзамасских ужасов». Теперь вырисовывается красной нитью...
У него было такое жутковатое насекомое – что-то среднее между сверчком и кузнечиком: «Колищатка». Колищатка и – Гигантская Колищатка.
Какой-то нелепый кузнечик, или сверчок. Вместо задних лап – два колеса. Он рисовал схему. Рассказывал о нём – как-то громко похохатывая. Ну, - как если бы Гоголь, похохатывая, рассказывал о Панночке. Южно-русская школа.
Обычный человек, которого не изводит никакой жутковато-персональный диббук, никакой загадочный насекомый демон, от мерного пения-сверления сверчка – наоборот: помаленьку сворачивается в клубок, впадает в уютную, сладкую дрёму..
А не ползает среди тёмных, полых чудищ – что твой Хома Брут.
«..Неопределимей сверчка, что в идоле взялся щелкать,
он по конопле блуждает, где места нет недотроге. ..»
(А.Парщиков, «Добытчики конопли»)
Нет, зря он предрекал.
Зря накаркивал.
Пытался иронией убить, похохотыванием. Избежать.
Всё зря. Не вышло.
Ибо Лёше явился Богомол. Гигантская Колищатка. Согнутой лапкой – со специальной люлькой для человеческого кокона – членистоногий, громоздкий для маленькой беззащитной немецкой улочки – особый кран-спасатель выковырнул из окна ослабевшего, смертельно больного Парщикова. Неся – со всеми почестями – добычу к жерлу.
На лафет Колищатки.
В воздухе, худой, спелёнутый, подхваченный гигантским членистоногим, кошмаром инсект-стимпанка, он ещё смог, успел показать большим пальцем вверх: «Класс!».
То ли: «Всё хорошо.».
То ли: «Лечу!».
Вскоре его не стало.
Суок, дочка австрийскоподданного – как кукла наследника Тутти, или Жена Грицацуева

Учёные-литературомедведы, кажется, прошли мимо этого эпизода.
Никто не удосужился сопоставить. Какгрится.
Ну, что ж: сбор колосков. В смысле – «Двенадцати стульев».
Существует версия (правдоподобная: почему бы и нет?), что сюжет своему младшему брату Евгению, будущему Петрову, и его напарнику Иехиелю Файнзильбергу, будущему Ильфу, вполне сознательно подсказал молодой да ранний Валентин Катаев. Родственный, т.ск., покровитель обоих дебютантов.
Не зная: что скоро сам угодит в подсказанный переплёт. Вернее: «С группой товарищей.».
Ибо кое-какие эпизоды, повороты, ходы и сюжеты из жизни Великого Комбинатора*, опять же – бессознательная, невольная подсказка старшего Валентина.
Сознательности, ибо – никакой. Зато «бес-» – сколько угодно.
И сам. И друг Юра. И возлюбленная юрина Серафима.
Более того: в том самом переплёте вся эта реальная история отразилась – как и положено в зеркале – на 180° – с модными нынче половыми превращениями (не «извращениями», - «превращениями»). Гендерной перверсией, короче говоря. От лат. perversiō - «переворачивание». Реальная барышня, грянувшись оземь – превращается в сказочного добра молодца, сына турецкоподданного.
Предвосхищая, т.ск., Альмодовара, «В джазе только девушки» - и фильм-комедию «Тутси» с Дастином Хофманом.
«Тутси»... «Тутти»...
«Фрутти»...
Но это всё: «Я ловлю в последнем отголоске». Литературном отголоске, выдумке. Колоске несжатом.
Какая разница..
Жизнь, она – и раньше, и затейливей, и круче самого затейливого авантюрного романа.
Конкретно?
Сейчас.
Как звали у Олеши куклу наследника Тутти?
Правильно: Суок.
А возлюбленную автора? Дочку австрийскоподданного.
Которую?
(Правильный вопрос. Ответ: «Обеих»).
Ну, это – общеее. Известное.
Вобщем, - вот (http://www.ruthenia.ru/document/528893.html) – в тартуских комментариях к «Алмазному венцу» позднего Великого Мовиста:
«С. 105–107 Мы прижились в чужом Харькове — кавалеру де Гриë. — ср. с изложением этого эпизода Г. И. Поляковым, в 1935 г., со слов С. Г. Суок, Л. Г. Суок, Ю. Олеши и К.: «Познакомились на одном из литературных вечеров с одним бухгалтером, который питал слабость к стихам и даже сам пописывал стихи под псевдонимом Мак (начальные инициалы). Попавши к Багрицким и Олешам <…> он сразу влюбился в Симу <…>, бывшую в то время женой Олеши. В это время Багрицкие и Олеши успели уже распродать почти все вещи, и становилось туго, у бухгалтера же водились кое-какие запасы продовольствия — он служил и получал паек. Решили использовать знакомство с ним для того, чтобы подкормиться. Вначале у него несколько раз были в гостях одни сестры, затем они привели с собой мужей, причем бухгалтеру не было известно, что они являются мужьями сестер <…> В дальнейшем любовь бухгалтера настолько возросла, что он предложил Симе руку и сердце. Легкомыслие компании было настолько велико, что для того, чтобы позабавиться и как следует “погулять”, решено было согласиться на это предложение, причем сам Олеша совершенно не протестовал против такого оборота» (Спивак. С. 179–180). После заключения брака С. Г. Суок и Мака «Багрицкий и Олеша сидели вдвоем в подавленном состоянии. Решено было идти выручать Симу и забрать ее домой. Пошел Олеша. Однако хозяин даже не пустил его на порог. В это время пришел В. Катаев. узнав, в чем дело, он принялся за него более решительно. Придя к бухгалтеру, с которым не был знаком, он вызвал его якобы по делу. Вошел в комнату и сказал: “Ну, Сима, собирайтесь”. Бухгалтер даже не протестовал, настолько он был ошеломлен такой решительностью <…> Сима быстро собрала свои вещи, прихватив попутно также и кое-что из вещей бухгалтера <…> Бухгалтер не прекратил после этого знакомства с Багрицким и Олешей. Он временами приходил к друзьям, садился в уголок комнаты и восторженно смотрел на Симу, прося в качестве особой милости позволить ему посидеть и полюбоваться ею еще несколько минут. В таких случаях Катаев, если он был при этом, брал на себя роль распорядителя и говорил: “Вам разрешается пробыть еще 10 минут, Мак” или: “Ваш срок истек”. В последнем случае бухгалтер беспрекословно вставал и уходил» (Спивак. С. 180–182).».
Осторожно, кавычки закрываются.
Но коммент?
Да?
См. название.
Ещё заголовки-заготовки:
«Великие Комбинаторы Честного Отъёма, или Свадьба бухгалтера Грицацуева»,
«И альфонсы сыты – и суоки целы».

Он знал, Мовист – о чём им писать. Что подсказывать брату.


.............................................................
* О лежащей на поверхности – сугубо номинативной, антропонимической – связи Великого Комбинатора двух наших великих пересмешников – и Великого Инквизитора. И кое-каких других подобных вешках, - не будем здесь углубляться.
Нигде не читал толковых разборов. (Или – есть?).
А ведь очень многое можно было бы, основываясь на этом благодатном материале, сказать: о резко, скачком, изменившемся в двух войнах, за десять лет – восприятии Достоевского, других классиков, оппозиции Достоевский-Толстой и пр. – живыми людьми 20-х годов.
Очень даже живыми.
Довольно наблюдательными. Чуткими к.
Если не ошибаюсь: у них, у кощунов, впервые встречается фамилия – «Толстоевский»?
Большое поле для литературомедведов. Дикое, можно сказать. Непаханое.

Profile

demian123
Демьян Фаншель
www.fanschel.de

Latest Month

August 2019
S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Tiffany Chow