Category: литература

Советизация канализации

Детство счастливое, спасибо товарищу ангелу-хранителю, мне посчастливилось провести в благословенном Стрыю, городке Львовской области. Небольшом местечке, занятым своими делами – обычным бытовым выживанием, при любых переменах, привыкающем ко всему, менявшем подданства, как перчатки. По улочкам которого ещё долго ходили никому не нужные живые свидетели прошлых эпох. Настолько разных эпох, что в реальности их умному ребёнку можно было усомниться.
Если бы не другие свидетели – неживые.
Архитектура. Кондитерские секреты и поваренные книги на иностранном в старых семьях. Полонизмы и германизмы местной речи. Монеты с латиницей, имевшие когда-то хождение. Последние ветхие шляпки. Редкие изящные предметы неясного назначения..
Помню: у нас в квартире, в туалете, стоял замечательный белый фаянсовый сливной бачок, - сецессия, все дела – цепочка, фаянсовая белая ручка с немецкой готической надписью. Красивый, бесполезный. Рядом – шик! – австрияцкая ванна на гнутых ножках.
Но.
Канализации при Советах в доме и вокруг, почему-то, не стало.
Та же земля. Те же люди!
Но.
Канализации не стало.
И годами, до махровых 60-х – пользовались всеми удобствами во дворе. А по утрам выносили поганое ведро на дворовую поганую яму. Время от времени приезжал говновоз с бочкой (поначалу – на лошадиной тяге). И яма исчерпывалась. В отличие от темы.
Потому что старшие вспоминали ватерклозеты и «як було за Польщі». А старики – «як було ще за Цісара» (при Франце-Иосифе)..
Ну, ладно. Пятиминутка любви закончена.
Как говорится: тем, кому «назад в эсэсэсэр!» – счастливого пути.
Да и туалетной бумаги на всех не напасёшься.

Тютчев и аршин

Всякому жившему долго в Германии приходилось с этим сталкиваться. Вытряхивать, время от времени, как мелких чёртиков из ушей нагло спаривающиеся языковые созвучия.
Думается, и знатоку немецкого, почти билингве Тютчеву, в процессе сочинения своего знаменитого четверостишия, при многократном мысленном повторении – на все лады, и так, и эдак, твердосплавных строк – в тщетной попытке избавиться от глагольной рифмы – слово «аршин» к концу уже читалось и на немецкий лад: «арш ин».
Ну, тогда – что да, то да..
«Арш ин мал алан».
В общем, короче: не измерить.

Зинаида Гиппиус – 150

Не очень выдающиеся стихи, смелый менаж дэ труа, острые суждения, взаимное злословие, берберовское «она не была женщиной», вошедший в историю литературный кружок, родственник-символист, тоже Гиппиус, учитель словесности Манедельштама – даже дневники, даже её мемуары – даже идиотская, ничего не дающая поездка на поклон к Муссолини – для меня большого значения не имеют. Особого следа не оставляют. Хотя, всё занятно.
В памяти – одна великая фраза, вызывающая душевный резонанс.
Когда ей предлагали к следующему журфиксу представить нового человека, она обязательно спрашивала: «А он интересуется интересным?».

(no subject)

Известный писатель и поэт Лермонтов М.Ю., публично извиняясь перед Рамзаном Ахматовичем Кадыровым, заявил, что в его песне «злой», «ползёт» и «точит» - ни в коем случае не следует понимать буквально, это был исключительно дружеский шарж. И что он очень огорчён, если его слова были восприняты превратно.

(no subject)

.







* * *

В фильме, где-то посрединке,
Коридором: квич-квич-квич! –
В кожаных полуботинках
Вдаль торопится Ильич.

К кипяточку – сын крестьянский.
Он с вопросом тут как тут.
Чайник. Говорок рязанский.
Сапожищи: туп. Туп. Туп!

Ленин, сын крестьянский, чайник:
«Квич-квич-квич», «туп-туп», «бряк-бряк»...
В детстве, тёмном и случайном,
Культпоход в стране печальной.
Холод. Праздник Ноября.



1997

(no subject)

.








* * *

Отдайся власти простыни,
Поползновеньям одеяла.
Чтоб тишь да гладь вокруг стояла,
Когда, лишь руку протяни —

И тень протянутой руки
Сольётся с темноты затоном,
Где полка книжная — легки,
Ночным планируют планктоном —

За книгой (тихою волной) —
От книжной полки над кроватью,
За тенью книги — за стенной,
Простынной тенью — лень вставать — и

Когда не падают, а плавают
Пылинки в жерле ночника;
Над вязким воздухом пока,
Над тёплой и прозрачной лавою

Всё это виснет и плывёт,
На полусомкнутых ресницах
Каким-то полусном слывёт.
И вмиг сгущается. И снится.

И длится. Тянется. Туннель —
Угрюмый, всенощный, убогий
(Как там, за пазухой у Бога?) —
Лишь фонаря мелькнёт шпинель.

А воздух вязок, как вода.
И тёмен свод. И жалко эхо —
От стен из меха, изо льда —
И плача ватного и смеха.

А это жизнь была твоя.
А это было всё да сплыло:
Брусковое скользнуло мыло.
А это облачён был я

В казённую халата байку.
Гул. Коридор. Больничный суп.
Немыслимым, небывшим, байкой —
Архангельск — как молочный зуб...

Перевернись на правый бок.
Забудь. Забыл: бездумный, детский,
Протяжный (у-у-хо-хоо...) зевок...
Да что-то буркнешь по-немецки.

2000