Category: медицина

К 80-летию нападения на Финляндию. Кровавые финские диверсанты

Помню, на военной кафедре Архангельского мединститута в средине 70-х умели очень образно, ярко и увлекательно рассказать о бдительности на войне.
Для медперсонала.
Так вот, товарищи.
А вы знаете, что в 1939-м финские лыжники-диверсанты специально охотились за медперсоналом?
Белофинны тогда, нарушая все мыслимые моральные запреты, проявляли немыслимую жестокость. Устраивали невиданные зверства.
Их специально обученые головорезы за каждого советского воина-освободителоя получали денежную прибавку и день отпуска. Чем больше – тем больше.
Для доказательства, чтобы не было мухлежа – они должны были предъявить начальству вырезанное горло убитого. Глотку. Или гортань (капитан 2-го ранга Березовский был не очень силён в анатомии). Так вот. Самым нажористым местом для потрошителей были советские полевые лазареты и госпиталя.
Промышляли, значит, где легче – по медицине.
И вот эти белофинны тёмной ночью прокрадывались на освобождённые территории, перебивали охрану госпиталя – и вырезали беззащитным раненым, прямо – живым!, и всему медперсоналу горлянки. Кровища!.. – по всем палатам... Эти трубки-горлянки насаживали на рыбацкий кукан. Который был у каждого. И тёмной ночью – шасть! – обратно..
Мы, стриженные студенты, с детства закалённые пионерлагерскими рассказами о Чёрной Руке, слушали с интересом.
И только одной боевой подруге, беременной однокурснице стало плохо.
В ходе финской кампании.

Надежда Яковлевна Мандельштам - 120

.







* * *

«И зацветёт миндаль...»
(Экклезиаст)


Собачья и волчья пора.
Заснёт санаторное лихо,
Наушникам – тоненько, тихо –
Подвой. Доживи до утра.

Где грань, где ума тонкий край,
Меж волком час и волкодавом,
В уме – из последних сил здравом –
Ламарк ни при чём – выбирай

(Но выбора нет здесь): пора –
С последней ступени, по травам –
Спуститься в растительный рай.
Вот паспорт – с синильной отравой.

Вот в имени штамп: ствол миндальный –
Такой нарочитый, модальный.
По-птичьи – чирик – голова.
Знакомы (в регистре рыдальном) –
До детских (глотай), как миндалины
Припухших (ком в горле!).. – слова:

Из клетки с невидимой птицей,
Из сил всех, из жил и желёз.
Из Шуберта. (Нет, не годится).
Из-под – кровь с грязцою – колёс. –

По курве-Москве по буддийской,
Послав всех на А и на Б –
Покуда – как жирный, мальтийский –
Штамп ставят тебе на судьбе..
На тебе...
И это опять не годится.
И что головою качать:
«С умом и талантом родиться...», –
Миндальничать – только начать..

Нет времени. В новом регистре:
Воронеж. Козлы. Кутерьма.
Равель – в нарастающем, быстром
(С ума...).. – да сума. Да – тюрьма.

Козлиная – не лебединая –
Закинувшееся свела.
Лишишься не чаши единой –
Веселья и чести.. Рутинна,
Стальна – воронёная, дивная –
Гремучая доблесть ствола.

Врачи ли, читатели, анти-
советчики – в Доме Большом –
Все там. Разговора б о Данте.
Ночь. Шапка. Рукав.
Голышом.

А волк с волкодавом всё воют
Под бездною в сдвоенный час.
Под бездною сонно зевают
Читающие сейчас..

Ни щели сквозь плотные створки,
В бреду накренившихся крыш,
Но – запах миндалевый горький,
Но – строфы над нищею койкой..
Надежда, ты помнишь. Ты спишь.



2002

Повторение – мать учения

Это только у меня одного в голове некое аллергическое дежавю – с «кожной сыпью и отёками»?... Нет? Да?
Когда в 2003-м, в некотором царстве, некотором государстве, при странных обстоятельствах, умер Юрий Щекочихин (https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A9%D0%B5%D0%BA%D0%BE%D1%87%D0%B8%D1%85%D0%B8%D0%BD,_%D0%AE%D1%80%D0%B8%D0%B9_%D0%9F%D0%B5%D1%82%D1%80%D0%BE%D0%B2%D0%B8%D1%87#%D0%A1%D0%BC%D0%B5%D1%80%D1%82%D1%8C_%D0%B8_%D1%80%D0%B0%D1%81%D1%81%D0%BB%D0%B5%D0%B4%D0%BE%D0%B2%D0%B0%D0%BD%D0%B8%D0%B5) все – и даже матёрые врачи, в том числе – вдруг впервые узнали об экзотическом «синдороме Лайелла»: https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A1%D0%B8%D0%BD%D0%B4%D1%80%D0%BE%D0%BC_%D0%9B%D0%B0%D0%B9%D0%B5%D0%BB%D0%BB%D0%B0 . Никто до того ни о каком Лайелле слыхом не слыхал. Мы с коллегами (а поговорить?) обменивались общими мыслями – о некоторых нюансах индивидуально подбираемой токсикологии (что твои ильфпетровские пикейные жилеты, её богу) – и Медицинская Энциклопедия была нам в помощь. (Идёшь. Едешь. Записываешься. Роешься. Листаешь..).
Сейчас, через 16 лет, когда арестовали Навального и ситуация с «аллергией» начала странно повторяться, - один клик – и ты на нужной странице. Интернет, дружина и братие! Рунет. С нужными ссылками, гипертекстом и т.д. Красота!
Вот только клик-то свой ты теперь, учёный и памятливый – делаешь не наобум, не по наитию. А осознанно. Потому как их повторение, какгрится – мать твоего учения.
В медицине «повторение» называется: рецидив.
И повторяющие – соответственно.

(no subject)

Д-64

Остаётся полдня, теперь можно запостить её.
Не верил, что смогу дожить до дня «64» и поставить этот ролик. Но – боролся. Решал проблемы в порядке поступления, здесь и сейчас. За четыре с половиной года – пять онкологических операций – с потрошением шеи, удалением метастазов, раскрытием грудной клетки, доставанием метастаза в средостении, реанимацией и т.д., и т.п.. Смертельных. Не забывал о песенке. Была мечта: выжить, дожить, поставить. Возвращался на прежний уровень, восстанавливался после каждой операции неделями. Немного уменьшались головокружения – на велосипед – возвращать спортивную форму. С трубкой в сердце, на грани инфаркта, - нет, не метафора. Четыре курса облучений – ждёт пятый. Предпоследнее облучение, всё же, добило печень и слюнные железы, отменило качество жизни. Не забывал о дате и песенке. По полрюмочки возвращался к алкоголю, вспоминал, как был неплохим боксёром в юности. Нет, не победил онкологию. Но и не сдался – и не сдамся. Метастазы вспыхивают – «но об этом я подумаю завтра». А пока – она самая, песенка. Большой день. Мечты сбываются. Мироздание помогает упёртым.

(no subject)

.







Последний сон

Я вас нае..., ная..., наё...
Я никогда здесь не бывал.
Я никогда здесь не бу-бу,
Я никогда здесь не ду-ду.
Здесь зуб на зуб... Спина во льду.

Ну что, кликушество моё –
Давай, серчай, качай права...
Кивать не надо на судьбу –
Отозвалось. Накликал что-то:
«Мой стих – подземная охота...».

Я вам – неправду...
Не хочу.
Здесь холодно.
К врачу. Я болен.
Здесь никого.
Меня – тем боле.
Как луч Рентгена в тёмном поле –
Мой крик.
Я не кричу – шепчу:

«Проснуться бы – одна забота.
Мне ведь ещё не много лет!
Ведь – сон.. Не может быть. Нет-нет.
Я – честно, я забыл билет!.».
Вот, кажется, сквозь веки что-то...


1996

Парщиков и смерть

Парщиков и смерть


Алексей Парщиков, велосипедист

Этот велосипедист не виноват.
Лёша боролся до конца. Велел никому ничего не сообщать (о том, что - онкология). Последний год был - без голоса, с трубкой в горле. Вспоминал Вен. Ерофеева. Но после каждой операции - быстро восстанавливался, держался и не терял бодрости. Земли под ногами. Заглядывался на проходящих барышень. Прошлым летом - всё с той же трубкой в горле – отчебучили с ним вдвоём велопробег вдоль Рейна, в горы за Бонном. У-ух! (Ему - как волку в сказке - "выковали серебряное горло" : прекрасный волчий хрип). Еле смог за зарезанным угнаться. Его спортивный снаряд летел с горок и мостов – как Илья-пророк на запад!.
Ещё только полгода тому собирались летом повторить фокус, - не удалось.
Умер он, как объяснил врач - легко, во сне, от эмболии.
Теперь по другому смотрю на один стишок 2000 года. Тогда Лёша получил свежую гринкарту и решал: а не переехать ли ему окончательно в Штаты. Тогда же и получил от него в подарок «Выбранное». Типично парщиковский сборник, с рентгеновскими (?) снимками вместо иллюстраций. Вот - преамбула. В благодарность от меня, грешного, последовал ответ-посвящение : автору «Выбранного» на посошок. Который ему (что, собственно - редкость) явно понравился. Но не это главное. Главное: по другому смотрится теперь тот неосторожный, случайный стишок-грешок. Где - насчёт "тяжеловатой головы", которую "не сносить". (Знал бы то, что знаю, – «вырубил бы топором». Любые слова, любые, особенно ритмические, флуктуации чужих строк имеют свойство превращаться в настройщика антенны. Прав Тютчев). Именно оттуда и пошла расти беда. Горло, шея, от операций становилась всё слабее, тоньше. Голова казалась всё тяжелей.
Лёшу жалко.

P.S. 2010:
Что-то потеряно, потеряло острый привкус беды, что-то начало срастаться.
Только когда читаешь нехудожественную запись первых (последних) часов – наполненных тоской, невозможностью объясниться (с кем?!.), объяснить, - пропитанных ужасом убегания своего – всего - времени, когда читаешь жизнь свою с 3 по 5 апреля – тогда начинают разрываться озоновые дыры – звучит хрипловатый голос, мелькают велосипедные спицы в предместьях Бад-Годесберга: «Горы! Я вижу горы!»

* * *
Алексею Парщикову

Стих белый – белою вороной?
Куда уж хуже (сто потов
Сойдёт, чтобы не проворонить) –
Тот, чёрный, шайкою котов,

Что лишь, брезгливо-аккуратно,
В взлохмаченный порядок слов
Войдёт, – всё симметрично, кратно, –
Беда! И снова жди послов.

Те – стайкою кордебалетной,
Те снова – по цепи кругами...
Лишь в книге с клиникой скелетной
Их сокрушают сапогами.

А дальше – лязгом, чётким близким, –
До ломоты в висках, “тройчатки” –
И не мяуканьем английским –
Германской сумрачной брусчаткой, –

Он за метафору зашёл.
Он смыслу намертво обучен.
Как шрифт готический закручен.
Как викинга ладья тяжёл.

Атлантика – как Атлантида
Обратная – встаёт из вод:
Стеклянные кариатиды
Пока подержат небосвод.

В Европе что, на курьих ножках,
В курной (а всё ж родной) избе, –
Помазано? Ну, – на дорожку!
Здесь, парень, не сносить тебе

Тяжеловатой головы
Патриция времён упадка...
Компьютер – как киот вдовы,
Как длинная рука Москвы, –
В углу мерцающий лампадкой.

2000


Сын словесника

Матвею Парщикову

На диван, ну прошу!, на диван,
С толстой книгой немецкой, с ногами :
Там, где шаркающими шагами –
Трёх царей-пастухов караван.

Где рассказчик, себе на уме,
Тёзке сказ бормоча от Матфея
(С иллюстрациями), умел,
Гласом хрипнущего котофея,

Золочёнными кудрями над
(То, что умник, двухлетнее чудо
Будет к старости припоминать :
«Здесь? Теплее... Теплее. Откуда?») –

На всю жизнь, в десять с чем-то минут,
На диванчике, бедно ли, худо
(Что, не переживай – помянут:
«Нет. А всё же : откуда?..»), - покуда

Усыпляется маленький Мук,
На ночь сказкою: «Долго ли, скоро ли...»
(Весом золота давит на звук
Слов в волчином серебряном горле) :

«Агнец», «ясли», картинка, клише –
Как на чистом листе, на верже –
На английском, немецком, на русском.
На словесниковом малыше
Свет. Трёхсвечник с сиянием узким.

Промелькнула безумная «ять».
Шрифт готический. Смыслы размыты.
На стене, как три слова, горят –
В полки вогнаны – три алфавита.

2008


P.P.S. Вот, вспомни, Лёша, наш разговор о Мировом Яйце:

Cremaster

Апропо: о яйцах.
Вернее - яичке.
Была как-то в Кёльне, в 2002-м, грандиозная – занявшая все залы огромного музея изобразительных искусств – выставка плюс показ фильмов Мэтью Барни.
Название: «Кремастер». Потрясающе, должен сказать!
Как врач унд анатом, тут же и расшифровал Лёше Парщикову (ему заказали статью, для НЛО, кажется) что, на латыни, «мускулюс кремастер» это – «мышца, поднимающая яичко». Мышца эта активизируется гормонально – в альковных и др. форсмажорных-форсминорных ситуациях.
Невелико, в общем-то, открытие. Это анатомическое название дотошные немцы – тут же в рецензиях и расшифровали.
А вот, через месяц где-то, до меня, человека без английского, - дошло: это ведь ещё и – «Криэйтив мастер»!
А!?
«Чукча - хороший охотник!».
Во всяком случае, в немецких рецензиях я этой расшифровки не увидел.
Пазл сложился, следите за руками: сколь элегантно Барни указывает на связь тёмных гормональных импульсов – с чистейшим кристальным творческим деянием.
Cremaster. Creative Master!
Танцуем «аb ovo».
От Мирового Яйца танцуем.
У хорошего танцора «кремастер» и «криэйтив мастер» – неразделимы.
Не только друг другу не мешают. Кастрация – утрата творческой агрессивности. И – наоборот.
О чём бишь я? На любимой лошадке горбатой. И тех же щей..
О связи творчества с гениталиями. А? О!
Нет, ясен перец. И огурец. И всё это – по ведомству Фрейда и психов-терапевтов: чёткая, неразрывная взаимосвязь. Клянусь Борисом Парамоновым.
Только: «О», – да не «О».
Можно расшифровывать коды, смутные побудительные мотивы Мэтью Барни.
Публиковать статьи в толстых журналах с нелёгким полукадемическим уклоном.
Защищать докторские в заправдашних академических стенах.
А можно – просто, без всяких расшифровок: бродить по заколдованным залам Музея Людвига, расцветшим махровыми, ядовитыми артефактами – в Кёльне две тысячи второго – зачарованно кивая: «Смотри, – вот это!». Показывая своим (нет, не «едино-мышленникам», но – отключившим мышление, оставившим глаза и спинной мозг – по которому пробегают сладкие зрительные судороги..).
Спустя семь лет, мы это вспомним – когда начнётся непредвиденное. Когда один из нас, ходивших по залам, из Переживших Сеанс, начнёт своё – странное, неуправляемое странствие. За край земного диска. Удаляясь от пункта «А», остраняясь. Теряя вес, притягиваясь, против своей воли, к тёмной стороне. Туда, где, горой, ожидает именной астероид, Железный Дирижабль..
Пройдёт два года.
Я думаю, – нет, я знаю: широко закрытыми глазами, в дикой тьме, он видит сейчас вокруг – изнутри – вне себя, – в колеблющемся пространстве, котрого нет, круглые сутки (которых тоже нет) – то дивное нечто, к чему был подготовлен всей второй половиной жизни. Короткой, неполной, интенсивной.
Подготовлен, в том числе – визиями Мэтью Барни. Об этом мы как-то говорили.
Архетипическое своё имя, после которого стояло – «человек божий» - теряющий, забывающий.
Невнятное именное приглашение – со стёртым, забытым давно именем..
Частная бесконечная галерея.
Тёмные залы – очуждённого.
Выставленного после жизни, до жизни.
Отсутствие какого-либо копирайта.
Смутный перформанс прообразов, послуживших не только Барни.
Имя Автора не упоминаемо.
Известно лишь, что Автор в своём творчестве, не забывая о целом, любит тщательную проработку деталей. Самых затейливых, подробных, интимных. О которых – не при дамах и детях.
«Всесильный бог деталей», - так кем-то прозванный.
Настоящий Creative Master!
Уменьшительно, любяще: Cremaster.

Сверчок Парщикова

Он втягивался в смерть на наших глазах. Я, как врач, видел, понимал. Ничего нельзя было поделать: началось неумолимое, то самое, «взамен турусов и колёс». И даже бодрячка он разыгрывал неубедительно, на автомате, не заботясь о правдивости. (За тобой, над механической, вежливой, ответной жёлто-серой усмешкой, следил глаз – всё понимающего старого лиса. НЕ ГОТОВОГО.).
Третье апреля для нас всех оказалось – неожиданным, никто не был готов, - как обухом... Надо было выговориться, договорить, договориться, написать, сказать – чтобы передали ему. Ведь там, в интернете, все – живые.
Вспоминает Александр Ильичевский:
«Поэт Алексей Парщиков рассказывал, как однажды ему пришлось в одиночку жутко ночевать в пермском паноптикуме: там сверчок, пробравшись в один из человеческих муляжей, верещал и верещал, нескончаемо, и поэт был вынужден полночи провести в напрасных поисках источника сверлящего безумия меж чудищ, - переползая от одной восковой персоны к другой.» ...
Ага.
Точно! Я помню – нечто сочленённое..
У Лёши, похоже, это один из фиксированных – маленьких, но своих – «арзамасских ужасов». Теперь вырисовывается красной нитью...
У него было такое жутковатое насекомое – что-то среднее между сверчком и кузнечиком: «Колищатка». Колищатка и – Гигантская Колищатка.
Какой-то нелепый кузнечик, или сверчок. Вместо задних лап – два колеса. Он рисовал схему. Рассказывал о нём – как-то громко похохатывая. Ну, - как если бы Гоголь, похохатывая, рассказывал о Панночке. Южно-русская школа.
Обычный человек, которого не изводит никакой жутковато-персональный диббук, никакой загадочный насекомый демон, от мерного пения-сверления сверчка – наоборот: помаленьку сворачивается в клубок, впадает в уютную, сладкую дрёму..
А не ползает среди тёмных, полых чудищ – что твой Хома Брут.
«..Неопределимей сверчка, что в идоле взялся щелкать,
он по конопле блуждает, где места нет недотроге. ..»
(А.Парщиков, «Добытчики конопли»)
Нет, зря он предрекал.
Зря накаркивал.
Пытался иронией убить, похохотыванием. Избежать.
Всё зря. Не вышло.
Ибо Лёше явился Богомол. Гигантская Колищатка. Согнутой лапкой – со специальной люлькой для человеческого кокона – членистоногий, громоздкий для маленькой беззащитной немецкой улочки – особый кран-спасатель выковырнул из окна ослабевшего, смертельно больного Парщикова. Неся – со всеми почестями – добычу к жерлу.
На лафет Колищатки.
В воздухе, худой, спелёнутый, подхваченный гигантским членистоногим, кошмаром инсект-стимпанка, он ещё смог, успел показать большим пальцем вверх: «Класс!».
То ли: «Всё хорошо.».
То ли: «Лечу!».
Вскоре его не стало.

Яйцо или курица, или Херня это всё

В 1973-м, ещё студентом медицины, заметил. Сформулировал и отложил маленькое, для себя, филологическое открытие на полочку памяти. Где и забыл благополучно.
Сегодня, узнав одно болгарское слово – снова вспомнил. И старую запись с полочки памяти достал.
Так вот.
Херня это всё.
А именно: то – что первое, пятибуквенное, слово предыдущего предложения происходит от эвфемистического (так и хочется написать через чёрточку: «эвфе-мистического») трёхбуквенного «хер».
Нет. Не происходит пятибуквенная «херня», означающая эвфемизм – и ещё кое-что – от трёхбуквенного «хер»`а. Не означающего, на самом деле, ничего – ни, даже, старинной буквы.
Нет.
А вот «хер» от «херни» – происходит! Только и потому он и – эвфемизм. А не потому, что – три буквы.
Ибо «херня» – первична, как божественная латынь.
Чтобы не ходить вокруг да около, долго не объяснять – и не обосновывать науко-паукообразно то, что можно показать практически (дамы, не волнуйтесь!) – приведу пару примеров. И всё станет ясно. Итак.
Маэстро, - туш! Свет на арену!
Дамы и господа, прошу приветствовать – наша Херня!:
Hernia (лат.) – грыжа
Hernia (англ.) – грыжа.
Hernia (испанск.) – грыжа.
Hernia (португ.) – // –.
Hernia (исландск.) – // –.
Hernia (панджаби.) – // –.
Hernia (фризск.) – // –.
Hernia (ирландск.) – // –.
Hernie (франц.) – // –.
Hernie (румынск.) – // –.
Hernie (албанск.) – // –.
Hernia (африкаанс.) – // –.
Hernia (армянск.) – // –.
Hernia (бакск.) – // –.
Hernia (шотл.) – // –.
Hernia (кельтск.) – // –.
Hernia (зулу.) – // –.
Hernie (нем.) – // –.
Hernia (гавайск.) – // –.
Hernia (люксембургск.) – // –.
Hernia (каталанск.) – // –.
Hernia (малайск.) – // –.
Hernia (малагасийск.) – грыжа.
Хернија (македонск.) – грыжа.
Херния (болг.) – грыжа.
Понял? Из какого места растёт.
Теперь ты – всё понял?
«Ты всё постиг?».
Хер тебе – не родоначальник херни! Понял? «Хер» сам от «херни» произошёл.
Вернее – редуцировался.
А вот в основе херни – о-о..
Херня это всё – божественная латынь!.
Per hernia ad astra.
А ты думал мир так просто устроен?
Э-э... Эге..

Морские волки

Сегодня – сто лет Александру Ивановичу Маринеско (15.01.1913 - 25.11.1963). Великому асу-подводнику.

http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9C%D0%B0%D1%80%D0%B8%D0%BD%D0%B5%D1%81%D0%BA%D0%BE,_%D0%90%D0%BB%D0%B5%D0%BA%D1%81%D0%B0%D0%BD%D0%B4%D1%80_%D0%98%D0%B2%D0%B0%D0%BD%D0%BE%D0%B2%D0%B8%D1%87

О Маринеску я слышал ещё в детстве, от дедушки, маминого папы. Именно так – через «у»: «Маринеску».
Когда я выклянчивал у него «про войну», любимой темой были два брата – Яков и Михаил.
О пропавшем без вести в бою за Керченский пролив дяде Яше – потом, когда стану постарше, когда подрасту. «Пропавшими без вести в бою», - без бумажки и официальной похоронки – тогда не принято, небезопасно было гордиться. Мало ли.
Хотя: чего – «мало»?
Иное дело – второй брат, дядя Миша, из Ленинграда.
Орденоносный подводник, статный, храбрый, любимец семьи.
Дедушка доставал с полки бережно им хранимые книги, где упоминался дядя Миша. Вырезки из газет. И имя «Маринеску» обязательно звучало тогда – как в песне Высоцкого: «..бывший лучший, но опальный стрелок.».
А ещё – «Густлов».
«Густлов» следовал за мной – как корабль-призрак.
Он вновь всплыл в перестройку: споры и доказательства.
Он настиг – после сорока. Здесь, в Германии. В пересказе вдовы того, кто находился во время торпедной атаки Маринеску в нескольких сотнях метров от родной подлодки дяди Миши. Того, кто ушёл на дно. Мужа медсестры из нашего стоматкабинета. Так и не успевшего навредить моему дедушке, маме, папе..

Здесь – просто приведу недавнее письмо, без «художественной» обработки».
Ответ приятелю, приславшему ссылку:
http://topwar.ru/1737-marinesko-geroj-ili-prestupnik.html
(«Подвиг Маринеско и трагедия “Густлоффа”»)
...
Спасибо! Это я читал. Тут такое дело.
С историей «Густлова» - и вокруг неё – получилось у меня знакомство не один раз. А целых два. С «обеих сторон», причём.
Об этой истории в первый раз – в Союзе, от родни.
Второй раз – здесь, в Кёльне.
У нас в кабинете работала на рецепции такая фрау Михельбринк (работала она лет до 85, до сих пор жива, в доме престарелых). Очень ко мне тепло относилась. Примерно 19-го г.р., вышла перед самой войной замуж. Потеряла мужа на войне – и больше мужиков к себе не подпускала. (Надо сказать, характер у неё был довольно скверный – так что ещё вопрос: кого кто не подпускал. Да и выглядела – сушёной воблой, с остреньким подбородком. Типичная старушка Шапокляк. В молодости – не намного лучше, видел фото. Правда, ко мне относилась с симпатией. И я к ней. А вот медсёстрам вставляла шпильки. А я нет.:)
Так вот: её муж, офицер – и ушёл под воду вместе с «Густловом»! О нём она часто рассказывала.
И ещё.
Дело в том, что я о Маринеску услышал тогда, когда о нём мало кто знал – от своего дяди Миши. Он жил в Питере и дружил до конца жизни и с Маринеску, и с Кроном (впоследствии писателем, автором «Бесонницы», а тогда – подводником-политруком, о котором упоминается в присланном тобой).
Когда проходил срочную службу в ЛенВО (на зимних квартирах – в Павловске, под Питером), он приезжал отпросить меня у начальства на полдня, в увольнение, - жена из Архангельска летела. Видел бы – как забегали там!: в сухопутную часть прибыл морской волк! – подводник, капитан 1 ранга (соотвествует полковнику, но ценится выше. Особено – на подводном флоте), весь в боевых орденах...
О нём здесь:
http://demian123.livejournal.com/38385.html
и здесь:
http://demian123.livejournal.com/180179.html :
Дядя Миша Вайнштейн, подводник, дивизионный инженер-механик. Друг Маринеску. О нём – в нескольких книгах: «Воюет Балтика», «Личный враг Гитлера» и др.
/.../
Здесь – о Маринеско и, вообще – о наших ветеранах:
http://www.peoples.ru/military/hero/marinesko/
«ТОЛЬКО ЧОКАТЬСЯ НЕ БУДЕМ»
«Была и отрада в конце жизни. Появился свой маленький угол. Женщина, которая разделила последние муки.
Валентина Александровна Филимонова:
- Мы у знакомых встретились. Брюки в заплатах, пиджак на локтях в заплатах. Единственная была рубашка, воротничок у рубашки отваливался, только что на галстуке держался. Чист, очень опрятен, но уже так беден. Пошел меня провожать и у меня остался. У него какая-то сила притяжения была, как гипноз, это чувствовали и дети, и взрослые. У него походка была необыкновенная: голова немного приподнята - гордо так, величественно вышагивал. Особенно когда выходили на набережную, на Неву - он сливался с гранитом. В получку приносил 25 рублей, в аванс - чуть больше. И я, чтобы маме показать, что в доме действительно мужчина появился, стала свои деньги к его подкладывать и маме отдавала.
Через год мы поехали с ним на встречу ветеранов-подводников, ничего не поняла: называют Сашину фамилию и такой гром оваций, не дают дальше говорить. Я только тогда, через год, узнала, КТО он.
Только-то и было у них жизни - год. Два остальных Александр Иванович мучительно, смертельно болел.
М. Вайнштейн, бывший дивизионный механик, друг:
- Маринеско лежал в очень плохой больнице. Для госпиталя у него не хватало стажа. Мы, ветераны, пошли к командующему Ленинградской военно-морской базой Байкову. Адмирал был взбешен: "В нашем госпитале черт знает кто лечится, а для Маринеско нет места?". Тут же распорядился, дал свою машину.
Валентина Александровна:
- Именно тогда, а не позднее, как многие пишут, по дороге из больницы в госпиталь мы увидели корабли на рейде, и Саша единственный раз заплакал: "Больше я их никогда не увижу".
Последним Маринеско видел Михаил Вайнштейн:
- Настроение у него было невеселое: "Все, это конец". Подошло время обедать, а жена мнется. Он говорит: "Ничего, пусть смотрит, ему можно. Она разбинтовала живот, и я увидел трубку, которая шла из желудка. Валентина Александровна вставила воронку и стала наливать что-то жидкое. Мы с ним по рюмке коньяка выпили, было уже все равно - врачи разрешили. Он сказал: "Только чокаться не будем" - и вылили коньяк в воронку. Горло было черное, видимо, облучали. А второй раз я пришел, уже и в горле была трубка. Она быстро засорялась, Саша задыхался, и Валентина Александровна каждые 20-30 минут ее прочищала. Теперь, когда смерть была рядом, у него, как всегда в самые трудные минуты в войну, взыграл бойцовский дух. Видимо, когда я вошел, то растерялся, говорить он уже не мог, взял лист бумаги и написал: "Миша, у тебя испуганные глаза. Брось. Вот теперь я верю в жизнь. Мне поставят искусственный пищевод".

25 ноября 1963 года Александр Иванович скончался. В возрасте 50 лет.
Деньги, которые ему переплатили на заводе, не успели все вычесть из маленькой пенсии. И мертвый остался в долгу у Советской власти.»
................................................

Cremaster

Апропо: о яйцах.
Вернее - яичке.
Была как-то в Кёльне, в 2002-м, грандиозная – занявшая все залы огромного музея изобразительных искусств – выставка плюс показ фильмов Мэтью Барни.
Название: «Кремастер». Потрясающе, должен сказать!
Как врач унд анатом, тут же и расшифровал Лёше Парщикову (ему заказали статью, для НЛО, кажется) что, на латыни, «мускулюс кремастер» это – «мышца, поднимающая яичко». Мышца эта активизируется гормонально – в альковных и др. форсмажорных-форсминорных ситуациях.
Невелико, в общем-то, открытие. Это анатомическое название дотошные немцы – тут же в рецензиях и расшифровали.
А вот, через месяц где-то, до меня, человека без английского, - дошло: это ведь ещё и – «Криэйтив мастер»!
А!?
«Чукча - хороший охотник!».
Во всяком случае, в немецких рецензиях я этой расшифровки не увидел.
Пазл сложился, следите за руками: сколь элегантно Барни указывает на связь тёмных гормональных импульсов – с чистейшим кристальным творческим деянием.
Cremaster. Creative Master!
Танцуем «аb ovo».
От Мирового Яйца танцуем.
У хорошего танцора «кремастер» и «криэйтив мастер» – неразделимы.
Не только друг другу не мешают. Кастрация – утрата творческой агрессивности. И – наоборот.
О чём бишь я? На любимой лошадке горбатой. И тех же щей.. :)
О связи творчества с гениталиями. О!
Нет, ясен перец. И огурец. И всё это – по ведомству Фрейда и психов-терапевтов: чёткая, неразрывная взаимосвязь. Клянусь Борисом Парамоновым.
Только: «О», – да не «О».
Можно расшифровывать коды, смутные побудительные мотивы Мэтью Барни.
Публиковать статьи в толстых журналах с нелёгким полукадемическим уклоном.
Защищать докторские в заправдашних академических стенах.
А можно – просто, без всяких расшифровок: бродить по заколдованным залам Музея Людвига, расцветшим махровыми, ядовитыми артефактами – в Кёльне две тысячи второго – зачарованно кивая: «Смотри, – вот это!». Показывая своим (нет, не «едино-мышленникам», но – отключившим мышление, оставившим глаза и спинной мозг – по которому пробегают сладкие зрительные судороги..).
Спустя семь лет, мы это вспомним – когда начнётся непредвиденное. Когда один из нас, ходивших по залам, из Переживших Сеанс, начнёт своё – странное, неуправляемое странствие. За край земного диска. Удаляясь от пункта «А», остраняясь. Теряя вес, притягиваясь, против своей воли, к тёмной стороне. Туда, где, горой, ожидает именной астероид, Железный Дирижабль..
Пройдёт два года.
Я думаю, – нет, я знаю: широко закрытыми глазами, в дикой тьме, он  видит сейчас вокруг – изнутри – вне себя, – в колеблющемся пространстве, котрого нет, круглые сутки (которых тоже нет) – то дивное нечто, к чему был подготовлен всей второй половиной жизни. Короткой, неполной, интенсивной.
Подготовлен, в том числе – визиями Мэтью Барни. Об этом мы как-то говорили.
Архетипическое своё имя, после которого стояло – «человек божий» - теряющий, забывающий.
Невнятное именное приглашение – со стёртым, забытым давно именем..
Частная бесконечная галерея.
Тёмные залы – очуждённого.
Выставленного после жизни, до жизни.
Отсутствие какого-либо копирайта.
Смутный перформанс прообразов, послуживших не только Барни.
Имя Автора не упоминаемо.
Известно лишь, что Автор в своём творчестве, не забывая о целом, любит тщательную проработку деталей. Самых затейливых, подробных, интимных. О которых – не при дамах и детях.
«Всесильный бог деталей», - так кем-то прозванный.
Настоящий Creative Master!
Уменьшительно, любяще: Cremaster.

Привет Петрику

Прочитал этот пост: http://borkhers.livejournal.com/992415.html и вспомнил – другое, параллельное.
«Давно это было». :) Ага. Как-то в АГМИ, родном архангельском мединституте, приятель Ник Прокофьев затеял рукописный журнал «Отходняк».
Большое такое дацзыбао – метр на полтора – вывешивалось на «сачкодроме» (в вестибюле). Через несколько выпусков издание стало популярным.
Я, как редактор научного отдела ( а, также, других отделов. А, также, единственный сотрудник Главного Редактора Ника), подготавливал серию реферативных сообщений «по материалам журнала "Lancet"», резюме «монографий», анонсы к «сборникам трудов» провинциальных медНИИ и т.д.
Тратилась уйма времени, сил, часов в библиотеке. Поверхностный стёб отметался.
Из редких случаев такого, поверхностного, стёба помню: в одном речь шла о «ранней диагностике – чего-то там – при синдроме выпадения синхронной проводимости нервных волокон сфинктера ani-pupilli» («зрачково-очковый» сжиматель-расширитель). Было ещё, например, короткое сообщение – об экспериментальных успехах в физиотерапии тендовагинитов в обл. ligamentum nasicalcanea (воспаление связочного аппарата в области носопяточной связки). Ну и так – по мелочам.
Но, в основном, повторяю – серьёзный «гон». Даже сейчас за него не стыдно.
Я видел первокурсников, самым внимательным образом водящих носом по заметке. Не только перво-, – пробирающихся поближе, через небольшую толпу, аспирантов.
Несколько гневных опровержений на лекциях, – слава! Не верили.
Но – не все.                                                  
Качественный, настенный постмодерн. Начало 70-х. Цельный, - без деконструкции. :)
Наконец, редакцию вызвали в Первый Отдел. (Не за «медицину», как выяснилось – по поводу раздела юмора). И «журнал» накрылся.
Потом оказалось: подобным – в литературном и (квази)философском направлении –  гораздо гораздее занимался (можно сказать, где-то, земляк и, можно сказать, где-то коллега) д-р Станислав Лем.
Плохо быть Незнайкой на Луне : но хорошо изобретать велосипед.