Category: медицина

(no subject)

.







Рождественская прострация. 90-е

О, Родина, как я люблю монотонных
Домов твоих стройность панельно-бетонных!
И девушек наших люблю параллельно,
Живущих в панельных. И просто панельных.

Люблю твою водку – за привкус кондома,
За чувство резины. За то, что я дома.
За зубы литые, улыбки златые.
И люди простейшие, то бишь – простые,

В трамвае, теснясь без обиды и зла,
Дыханием терпким – вола и осла –
Согреют любого: не то что – Младенца,
Но – нежного немца, привычного ненца...

К библейской всё движется жизни простой,
К природе, назад (на заводе простой).
Всё вновь перепуталось, Господа Мать,
И некому, как говорится, сказать:
Что, вот, прости, Господи (может, простит):
Простуда,
Простор,
Простота.
Простатит...


1995

К 80-летию нападения на Финляндию. Кровавые финские диверсанты

Помню, на военной кафедре Архангельского мединститута в средине 70-х умели очень образно, ярко и увлекательно рассказать о бдительности на войне.
Для медперсонала.
Так вот, товарищи.
А вы знаете, что в 1939-м финские лыжники-диверсанты специально охотились за медперсоналом?
Белофинны тогда, нарушая все мыслимые моральные запреты, проявляли немыслимую жестокость. Устраивали невиданные зверства.
Их специально обученые головорезы за каждого советского воина-освободителоя получали денежную прибавку и день отпуска. Чем больше – тем больше.
Для доказательства, чтобы не было мухлежа – они должны были предъявить начальству вырезанное горло убитого. Глотку. Или гортань (капитан 2-го ранга Березовский был не очень силён в анатомии). Так вот. Самым нажористым местом для потрошителей были советские полевые лазареты и госпиталя.
Промышляли, значит, где легче – по медицине.
И вот эти белофинны тёмной ночью прокрадывались на освобождённые территории, перебивали охрану госпиталя – и вырезали беззащитным раненым, прямо – живым!, и всему медперсоналу горлянки. Кровища!.. – по всем палатам... Эти трубки-горлянки насаживали на рыбацкий кукан. Который был у каждого. И тёмной ночью – шасть! – обратно..
Мы, стриженные студенты, с детства закалённые пионерлагерскими рассказами о Чёрной Руке, слушали с интересом.
И только одной боевой подруге, беременной однокурснице стало плохо.
В ходе финской кампании.

Надежда Яковлевна Мандельштам - 120

.







* * *

«И зацветёт миндаль...»
(Экклезиаст)


Собачья и волчья пора.
Заснёт санаторное лихо,
Наушникам – тоненько, тихо –
Подвой. Доживи до утра.

Где грань, где ума тонкий край,
Меж волком час и волкодавом,
В уме – из последних сил здравом –
Ламарк ни при чём – выбирай

(Но выбора нет здесь): пора –
С последней ступени, по травам –
Спуститься в растительный рай.
Вот паспорт – с синильной отравой.

Вот в имени штамп: ствол миндальный –
Такой нарочитый, модальный.
По-птичьи – чирик – голова.
Знакомы (в регистре рыдальном) –
До детских (глотай), как миндалины
Припухших (ком в горле!).. – слова:

Из клетки с невидимой птицей,
Из сил всех, из жил и желёз.
Из Шуберта. (Нет, не годится).
Из-под – кровь с грязцою – колёс. –

По курве-Москве по буддийской,
Послав всех на А и на Б –
Покуда – как жирный, мальтийский –
Штамп ставят тебе на судьбе..
На тебе...
И это опять не годится.
И что головою качать:
«С умом и талантом родиться...», –
Миндальничать – только начать..

Нет времени. В новом регистре:
Воронеж. Козлы. Кутерьма.
Равель – в нарастающем, быстром
(С ума...).. – да сума. Да – тюрьма.

Козлиная – не лебединая –
Закинувшееся свела.
Лишишься не чаши единой –
Веселья и чести.. Рутинна,
Стальна – воронёная, дивная –
Гремучая доблесть ствола.

Врачи ли, читатели, анти-
советчики – в Доме Большом –
Все там. Разговора б о Данте.
Ночь. Шапка. Рукав.
Голышом.

А волк с волкодавом всё воют
Под бездною в сдвоенный час.
Под бездною сонно зевают
Читающие сейчас..

Ни щели сквозь плотные створки,
В бреду накренившихся крыш,
Но – запах миндалевый горький,
Но – строфы над нищею койкой..
Надежда, ты помнишь. Ты спишь.



2002

Повторение – мать учения

Это только у меня одного в голове некое аллергическое дежавю – с «кожной сыпью и отёками»?... Нет? Да?
Когда в 2003-м, в некотором царстве, некотором государстве, при странных обстоятельствах, умер Юрий Щекочихин (https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A9%D0%B5%D0%BA%D0%BE%D1%87%D0%B8%D1%85%D0%B8%D0%BD,_%D0%AE%D1%80%D0%B8%D0%B9_%D0%9F%D0%B5%D1%82%D1%80%D0%BE%D0%B2%D0%B8%D1%87#%D0%A1%D0%BC%D0%B5%D1%80%D1%82%D1%8C_%D0%B8_%D1%80%D0%B0%D1%81%D1%81%D0%BB%D0%B5%D0%B4%D0%BE%D0%B2%D0%B0%D0%BD%D0%B8%D0%B5) все – и даже матёрые врачи, в том числе – вдруг впервые узнали об экзотическом «синдороме Лайелла»: https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A1%D0%B8%D0%BD%D0%B4%D1%80%D0%BE%D0%BC_%D0%9B%D0%B0%D0%B9%D0%B5%D0%BB%D0%BB%D0%B0 . Никто до того ни о каком Лайелле слыхом не слыхал. Мы с коллегами (а поговорить?) обменивались общими мыслями – о некоторых нюансах индивидуально подбираемой токсикологии (что твои ильфпетровские пикейные жилеты, её богу) – и Медицинская Энциклопедия была нам в помощь. (Идёшь. Едешь. Записываешься. Роешься. Листаешь..).
Сейчас, через 16 лет, когда арестовали Навального и ситуация с «аллергией» начала странно повторяться, - один клик – и ты на нужной странице. Интернет, дружина и братие! Рунет. С нужными ссылками, гипертекстом и т.д. Красота!
Вот только клик-то свой ты теперь, учёный и памятливый – делаешь не наобум, не по наитию. А осознанно. Потому как их повторение, какгрится – мать твоего учения.
В медицине «повторение» называется: рецидив.
И повторяющие – соответственно.

(no subject)

Д-64

Остаётся полдня, теперь можно запостить её.
Не верил, что смогу дожить до дня «64» и поставить этот ролик. Но – боролся. Решал проблемы в порядке поступления, здесь и сейчас. За четыре с половиной года – пять онкологических операций – с потрошением шеи, удалением метастазов, раскрытием грудной клетки, доставанием метастаза в средостении, реанимацией и т.д., и т.п.. Смертельных. Не забывал о песенке. Была мечта: выжить, дожить, поставить. Возвращался на прежний уровень, восстанавливался после каждой операции неделями. Немного уменьшались головокружения – на велосипед – возвращать спортивную форму. С трубкой в сердце, на грани инфаркта, - нет, не метафора. Четыре курса облучений – ждёт пятый. Предпоследнее облучение, всё же, добило печень и слюнные железы, отменило качество жизни. Не забывал о дате и песенке. По полрюмочки возвращался к алкоголю, вспоминал, как был неплохим боксёром в юности. Нет, не победил онкологию. Но и не сдался – и не сдамся. Метастазы вспыхивают – «но об этом я подумаю завтра». А пока – она самая, песенка. Большой день. Мечты сбываются. Мироздание помогает упёртым.

(no subject)

.







Последний сон

Я вас нае..., ная..., наё...
Я никогда здесь не бывал.
Я никогда здесь не бу-бу,
Я никогда здесь не ду-ду.
Здесь зуб на зуб... Спина во льду.

Ну что, кликушество моё –
Давай, серчай, качай права...
Кивать не надо на судьбу –
Отозвалось. Накликал что-то:
«Мой стих – подземная охота...».

Я вам – неправду...
Не хочу.
Здесь холодно.
К врачу. Я болен.
Здесь никого.
Меня – тем боле.
Как луч Рентгена в тёмном поле –
Мой крик.
Я не кричу – шепчу:

«Проснуться бы – одна забота.
Мне ведь ещё не много лет!
Ведь – сон.. Не может быть. Нет-нет.
Я – честно, я забыл билет!.».
Вот, кажется, сквозь веки что-то...


1996

Парщиков и смерть

Парщиков и смерть


Алексей Парщиков, велосипедист

Этот велосипедист не виноват.
Лёша боролся до конца. Велел никому ничего не сообщать (о том, что - онкология). Последний год был - без голоса, с трубкой в горле. Вспоминал Вен. Ерофеева. Но после каждой операции - быстро восстанавливался, держался и не терял бодрости. Земли под ногами. Заглядывался на проходящих барышень. Прошлым летом - всё с той же трубкой в горле – отчебучили с ним вдвоём велопробег вдоль Рейна, в горы за Бонном. У-ух! (Ему - как волку в сказке - "выковали серебряное горло" : прекрасный волчий хрип). Еле смог за зарезанным угнаться. Его спортивный снаряд летел с горок и мостов – как Илья-пророк на запад!.
Ещё только полгода тому собирались летом повторить фокус, - не удалось.
Умер он, как объяснил врач - легко, во сне, от эмболии.
Теперь по другому смотрю на один стишок 2000 года. Тогда Лёша получил свежую гринкарту и решал: а не переехать ли ему окончательно в Штаты. Тогда же и получил от него в подарок «Выбранное». Типично парщиковский сборник, с рентгеновскими (?) снимками вместо иллюстраций. Вот - преамбула. В благодарность от меня, грешного, последовал ответ-посвящение : автору «Выбранного» на посошок. Который ему (что, собственно - редкость) явно понравился. Но не это главное. Главное: по другому смотрится теперь тот неосторожный, случайный стишок-грешок. Где - насчёт "тяжеловатой головы", которую "не сносить". (Знал бы то, что знаю, – «вырубил бы топором». Любые слова, любые, особенно ритмические, флуктуации чужих строк имеют свойство превращаться в настройщика антенны. Прав Тютчев). Именно оттуда и пошла расти беда. Горло, шея, от операций становилась всё слабее, тоньше. Голова казалась всё тяжелей.
Лёшу жалко.

P.S. 2010:
Что-то потеряно, потеряло острый привкус беды, что-то начало срастаться.
Только когда читаешь нехудожественную запись первых (последних) часов – наполненных тоской, невозможностью объясниться (с кем?!.), объяснить, - пропитанных ужасом убегания своего – всего - времени, когда читаешь жизнь свою с 3 по 5 апреля – тогда начинают разрываться озоновые дыры – звучит хрипловатый голос, мелькают велосипедные спицы в предместьях Бад-Годесберга: «Горы! Я вижу горы!»

* * *
Алексею Парщикову

Стих белый – белою вороной?
Куда уж хуже (сто потов
Сойдёт, чтобы не проворонить) –
Тот, чёрный, шайкою котов,

Что лишь, брезгливо-аккуратно,
В взлохмаченный порядок слов
Войдёт, – всё симметрично, кратно, –
Беда! И снова жди послов.

Те – стайкою кордебалетной,
Те снова – по цепи кругами...
Лишь в книге с клиникой скелетной
Их сокрушают сапогами.

А дальше – лязгом, чётким близким, –
До ломоты в висках, “тройчатки” –
И не мяуканьем английским –
Германской сумрачной брусчаткой, –

Он за метафору зашёл.
Он смыслу намертво обучен.
Как шрифт готический закручен.
Как викинга ладья тяжёл.

Атлантика – как Атлантида
Обратная – встаёт из вод:
Стеклянные кариатиды
Пока подержат небосвод.

В Европе что, на курьих ножках,
В курной (а всё ж родной) избе, –
Помазано? Ну, – на дорожку!
Здесь, парень, не сносить тебе

Тяжеловатой головы
Патриция времён упадка...
Компьютер – как киот вдовы,
Как длинная рука Москвы, –
В углу мерцающий лампадкой.

2000


Сын словесника

Матвею Парщикову

На диван, ну прошу!, на диван,
С толстой книгой немецкой, с ногами :
Там, где шаркающими шагами –
Трёх царей-пастухов караван.

Где рассказчик, себе на уме,
Тёзке сказ бормоча от Матфея
(С иллюстрациями), умел,
Гласом хрипнущего котофея,

Золочёнными кудрями над
(То, что умник, двухлетнее чудо
Будет к старости припоминать :
«Здесь? Теплее... Теплее. Откуда?») –

На всю жизнь, в десять с чем-то минут,
На диванчике, бедно ли, худо
(Что, не переживай – помянут:
«Нет. А всё же : откуда?..»), - покуда

Усыпляется маленький Мук,
На ночь сказкою: «Долго ли, скоро ли...»
(Весом золота давит на звук
Слов в волчином серебряном горле) :

«Агнец», «ясли», картинка, клише –
Как на чистом листе, на верже –
На английском, немецком, на русском.
На словесниковом малыше
Свет. Трёхсвечник с сиянием узким.

Промелькнула безумная «ять».
Шрифт готический. Смыслы размыты.
На стене, как три слова, горят –
В полки вогнаны – три алфавита.

2008


P.P.S. Вот, вспомни, Лёша, наш разговор о Мировом Яйце:

Cremaster

Апропо: о яйцах.
Вернее - яичке.
Была как-то в Кёльне, в 2002-м, грандиозная – занявшая все залы огромного музея изобразительных искусств – выставка плюс показ фильмов Мэтью Барни.
Название: «Кремастер». Потрясающе, должен сказать!
Как врач унд анатом, тут же и расшифровал Лёше Парщикову (ему заказали статью, для НЛО, кажется) что, на латыни, «мускулюс кремастер» это – «мышца, поднимающая яичко». Мышца эта активизируется гормонально – в альковных и др. форсмажорных-форсминорных ситуациях.
Невелико, в общем-то, открытие. Это анатомическое название дотошные немцы – тут же в рецензиях и расшифровали.
А вот, через месяц где-то, до меня, человека без английского, - дошло: это ведь ещё и – «Криэйтив мастер»!
А!?
«Чукча - хороший охотник!».
Во всяком случае, в немецких рецензиях я этой расшифровки не увидел.
Пазл сложился, следите за руками: сколь элегантно Барни указывает на связь тёмных гормональных импульсов – с чистейшим кристальным творческим деянием.
Cremaster. Creative Master!
Танцуем «аb ovo».
От Мирового Яйца танцуем.
У хорошего танцора «кремастер» и «криэйтив мастер» – неразделимы.
Не только друг другу не мешают. Кастрация – утрата творческой агрессивности. И – наоборот.
О чём бишь я? На любимой лошадке горбатой. И тех же щей..
О связи творчества с гениталиями. А? О!
Нет, ясен перец. И огурец. И всё это – по ведомству Фрейда и психов-терапевтов: чёткая, неразрывная взаимосвязь. Клянусь Борисом Парамоновым.
Только: «О», – да не «О».
Можно расшифровывать коды, смутные побудительные мотивы Мэтью Барни.
Публиковать статьи в толстых журналах с нелёгким полукадемическим уклоном.
Защищать докторские в заправдашних академических стенах.
А можно – просто, без всяких расшифровок: бродить по заколдованным залам Музея Людвига, расцветшим махровыми, ядовитыми артефактами – в Кёльне две тысячи второго – зачарованно кивая: «Смотри, – вот это!». Показывая своим (нет, не «едино-мышленникам», но – отключившим мышление, оставившим глаза и спинной мозг – по которому пробегают сладкие зрительные судороги..).
Спустя семь лет, мы это вспомним – когда начнётся непредвиденное. Когда один из нас, ходивших по залам, из Переживших Сеанс, начнёт своё – странное, неуправляемое странствие. За край земного диска. Удаляясь от пункта «А», остраняясь. Теряя вес, притягиваясь, против своей воли, к тёмной стороне. Туда, где, горой, ожидает именной астероид, Железный Дирижабль..
Пройдёт два года.
Я думаю, – нет, я знаю: широко закрытыми глазами, в дикой тьме, он видит сейчас вокруг – изнутри – вне себя, – в колеблющемся пространстве, котрого нет, круглые сутки (которых тоже нет) – то дивное нечто, к чему был подготовлен всей второй половиной жизни. Короткой, неполной, интенсивной.
Подготовлен, в том числе – визиями Мэтью Барни. Об этом мы как-то говорили.
Архетипическое своё имя, после которого стояло – «человек божий» - теряющий, забывающий.
Невнятное именное приглашение – со стёртым, забытым давно именем..
Частная бесконечная галерея.
Тёмные залы – очуждённого.
Выставленного после жизни, до жизни.
Отсутствие какого-либо копирайта.
Смутный перформанс прообразов, послуживших не только Барни.
Имя Автора не упоминаемо.
Известно лишь, что Автор в своём творчестве, не забывая о целом, любит тщательную проработку деталей. Самых затейливых, подробных, интимных. О которых – не при дамах и детях.
«Всесильный бог деталей», - так кем-то прозванный.
Настоящий Creative Master!
Уменьшительно, любяще: Cremaster.

Сверчок Парщикова

Он втягивался в смерть на наших глазах. Я, как врач, видел, понимал. Ничего нельзя было поделать: началось неумолимое, то самое, «взамен турусов и колёс». И даже бодрячка он разыгрывал неубедительно, на автомате, не заботясь о правдивости. (За тобой, над механической, вежливой, ответной жёлто-серой усмешкой, следил глаз – всё понимающего старого лиса. НЕ ГОТОВОГО.).
Третье апреля для нас всех оказалось – неожиданным, никто не был готов, - как обухом... Надо было выговориться, договорить, договориться, написать, сказать – чтобы передали ему. Ведь там, в интернете, все – живые.
Вспоминает Александр Ильичевский:
«Поэт Алексей Парщиков рассказывал, как однажды ему пришлось в одиночку жутко ночевать в пермском паноптикуме: там сверчок, пробравшись в один из человеческих муляжей, верещал и верещал, нескончаемо, и поэт был вынужден полночи провести в напрасных поисках источника сверлящего безумия меж чудищ, - переползая от одной восковой персоны к другой.» ...
Ага.
Точно! Я помню – нечто сочленённое..
У Лёши, похоже, это один из фиксированных – маленьких, но своих – «арзамасских ужасов». Теперь вырисовывается красной нитью...
У него было такое жутковатое насекомое – что-то среднее между сверчком и кузнечиком: «Колищатка». Колищатка и – Гигантская Колищатка.
Какой-то нелепый кузнечик, или сверчок. Вместо задних лап – два колеса. Он рисовал схему. Рассказывал о нём – как-то громко похохатывая. Ну, - как если бы Гоголь, похохатывая, рассказывал о Панночке. Южно-русская школа.
Обычный человек, которого не изводит никакой жутковато-персональный диббук, никакой загадочный насекомый демон, от мерного пения-сверления сверчка – наоборот: помаленьку сворачивается в клубок, впадает в уютную, сладкую дрёму..
А не ползает среди тёмных, полых чудищ – что твой Хома Брут.
«..Неопределимей сверчка, что в идоле взялся щелкать,
он по конопле блуждает, где места нет недотроге. ..»
(А.Парщиков, «Добытчики конопли»)
Нет, зря он предрекал.
Зря накаркивал.
Пытался иронией убить, похохотыванием. Избежать.
Всё зря. Не вышло.
Ибо Лёше явился Богомол. Гигантская Колищатка. Согнутой лапкой – со специальной люлькой для человеческого кокона – членистоногий, громоздкий для маленькой беззащитной немецкой улочки – особый кран-спасатель выковырнул из окна ослабевшего, смертельно больного Парщикова. Неся – со всеми почестями – добычу к жерлу.
На лафет Колищатки.
В воздухе, худой, спелёнутый, подхваченный гигантским членистоногим, кошмаром инсект-стимпанка, он ещё смог, успел показать большим пальцем вверх: «Класс!».
То ли: «Всё хорошо.».
То ли: «Лечу!».
Вскоре его не стало.

Джим Джармуш – 66

Джим Джармуш – 66 (попробуй произнести эти шипящие..)

О, это был экспириенс – даже на 37-см экране телевизора!
Вот эта откинутая, черпающая воду рука из «Dead Man», явные аллюзии к Блейку (странные имя-фамилия героя), тема боли, совпавшая с обстоятельствами, - всё это вошло в резонанс, мерцавший после титров. И перешло в сон. Осталось только проснуться и записать.
Арматура стиха, отдельные строфы – всё во сне.
И да – омаж тогда 50-летнему Джармушу. В том числе.

Теченье и огонь

Болезни течение. Боль.
Сейчас – никого. Боль одна.
Проходит течение – вдоль –
До дельты: без боли, без дна.

Из спально-кроватного сна –
В застенки вплывающий стон
Зеркальные. Надо ли знать
О них? Просыпайся. Постой.

Нет смысла выспрашивать здесь,
Где ты – этот самый матрос.
Под тёмными сводами несть
Ни эха – на умный вопрос,

На слабое: “Эй, кто-нибудь!”
В египетской царской ладье, –
Вдоль медных, вдоль медленных будд,
Лишь пальцами в чёрной воде

Черпая, – откинутой вниз,
Недвижной, ненужной рукой:
Ни плеска. Ни проблеска и –
Ни знака. Хоть знать бы – какой.

Лишь пальцами – за челноком –
По тёмной и гладкой воде.
Без компаса, порожняком:
“Несть еллина, ни иуде...”

Я вспомнил: агония, гон,
Заплыв сей – кому посвящён!
Последнюю долю на кон:
Что ты, это – я же ещё.

Эмоции вызови, страсть,
Попробуй иронию-щит;
А помнишь: “ложить” или “класть”?
А вспомни: “домкрат”, “Демокрит”.

Чей факел дымящий? Ни зги
Не видно на том берегу.
Домой, отпусти меня. Сгинь.
Назад. Не могу. Не могу!

Теченье болезни, неси –
Нигде, в одуряющей тьме.
За пястьем тускнеют часы,
Мерцают (минуты – в уме):

К глазам уже не поднести
(По водам – не чувствуя ног.)
Когда это? Что – “без шести”?
Зовут. Разожгли огонёк.

Увидеть, увидеть тот свет.
Лететь – оглянувшись назад –
Вперёд, на ревущий просвет –
В огонь крематория. В ад.

2003

Вот тебе меч-кладенец, гладиатор!

Вот, похоже, ещё одна случайная филологическая находка. Очередной маленький самородок.
Маленький, но свой.
Сегодня выскочил, написался иронический шпрух о двуручном мече. Шпрух порождает шпрух. В голове, почему-то, завертелось ещё из старых книжек с волшебными картинками – сказочное, народное, знакомое с детства: «меч-кладенец».
Который – заветный.
Помнишь?
Почему «кладенец»? - мелькало иногда. Неужто кроме практичных ножен для меча, требовался ещё какой-то особый – ларец, что ли?. В который этот меч «кладут». (И – что? Носят подмышкой? Бо ножны – как влагалище (для орудия) – связаны с ногами. Удобны, практичны, всегда при себе. Ничего больше не требуют). Куда это его, вложенного в ножны, герой ещё и «кладёт»?
Мелькнул вопрос – промелькнул - забылся.
Отголоски, видимо, остались в дальнем чулане полусознания. Закрытом полвека.
Сегодня эти отголоски зазвучали. Слава медицине! В смысле – не каким-то новым таблеткам для памяти и соображения – слава. Но – старой, доброй, божественной латыни!
Которой нас, будущих докторов, в студенчестве кормили насильно, мучили зазря.
Или - не зазря?.
Обучали средневековому языку международного общения. В том числе – с заморскими купцами. Продающими – за мёд, пеньку и ворвань – всякое разное. Всякие интересные острые штуки. Отличную сталь. Колющее, режущее, - со своими названиями.
Отголоски из тёмного чулана – дошли!
Этот ваш «кладенец», братцы, скорее всего – «гладенец». От латинского «gladio» – убивать мечом.
«Gladius» (лат.) – меч.
«Gladius» (ед. ч.) - «gladii» (мн.ч.) – «gladio». И т.д.
А где «gladio» там и – кладь его – кладенец.
Созвучие, брат. Великая вещь.
Например, наша желанная украинская народная «оковита» (водка, горилка) – вышла когда-то из латинского «aqua vita» («вода жизни». В переносном: «спирт»).
По созвучию.
Око-вита.
Я так и думал раньше: такая крепкая горилка!, шо выпьешь – аж очи повылазят! Око за око – очи и повылазят!.
Думал я – как буратино, в курточке и с букварём-словарём, от Чёрного моря до Белого добираясь, чтобы медицину штудировать.
Бутылочку, при этом, не забыв. Прихватив. Вот она, наша ноша – крепка, духовита, оковыта! Выпьешь – аж око вынет!.
Не вынет.
Ан нет. – Сплошная скучная латынь и фасмер.
И меч-кладенец, гладенец, тоже – туда же. Гладкий, блестящий, опасный. Гладенец.
Который с купцами заморскими – через Тёмные Века, через синие моря, тридевятые царства – прямо из рук гладиатора – пожаловал в русскую сказку. Вершить своё gladio.
Такое, вот, чудо чудное. Диво дивное. И латынь кухонная.

Случаи из практики

(в продолжение предыдущего поста: https://www.facebook.com/permalink.php?story_fbid=10212116246767929&id=1428200371 , из комментариев ):

Vasyl Sidey /.../ (я там был типа санитаром-дезинфектором и головы держал при удалениях)... :)

Демьян Фаншель На последней фразе - "...и головы держал при удалениях)... - напрягся.. :) Так и представил себе гильотину.. :)

Vasyl Sidey ну не... там в кресле голову надо было зафиксировать - чтобы на болталась за щипцами, вот я её (головушку-то) ручками и придерживал... рост у меня 186 см и идущие на экзекуцию понимали, что выхода нет :)

Демьян Фаншель Вообще-то это лишнее. Всё дело в технике удаления. Кроме одного! - старинного метода - от которого мы избавились в госпитале ещё в 80-е - варварского выдалбливания специальным долотом нижних моляров-восьмёрок (зубов мудрости) при глубоких фрактурах. Вот там енужен второй человек, чтобы держать челюсть. НО потом договорились со львовским заводом "Алмазинструмент" - и они нам стали делать под штучный заказ (и под "бартерное" лечение начальства и мастеров) - специальные боры для этого дела.

Vasyl Sidey там когда мужик (Иванцив) удалял зубы, то он сам справлялся спокойно (ну, а я наблюдал - интересно ж было)... а у женщин как-то не очень ловко получалось - до меня звали старшую сестру держать "репы", а потом эту почётную обязанность возложили на меня... :)

Демьян Фаншель И женщины - как говорил мудрый раввин - таки правы. Когда работал в стрыйском лазарете у летунов (спаренном, на двоих стоматологов - для истребителей и "тяжёлых"), коллега Рада Николаевна всегда ждала при удалениях, когда я буду в кабинете. Не только потому, что контингент перепомпован тестостероном (хотя и это тоже). Но вот, однажды, при удалении (а врач вынужден порой прижиматься к креслу и т.п., разные конфигурации при трудных удалениях бывают), молодой офицер-летун, впавши в ступор от страха, с выпучеными глазами - ухватил - за то, что к ручке кресла было ближе всего, случайно прижалось - нестарую довольно ещё и довольно замужнюю колегу - Раду Николаевну за бедро! Да ещё, так получилось, ухватил - с внутренней стороны!. Там где, пардон, трусики начинаются. Захожу в кабинет.. А там - две статуи античные. Застывшая, со щипцами, Рада мычит сквозь зубы: "Пустите!..". Боевой офицер с выпученными глазами, впавши в ступор, ещё крепче, мёртвой хваткой, сжимает то, что ухватил - оное место - без какой-либо эротики, в ступоре. Рада мычит. Картина ужасная. Пришлось разжимать офицерские стаканодержатели механическим способом. И доводить удаление до конца. Что она потом объяснила мужу - не знаю.. Вот с тех пор и повелось - всегда присутствовал на приёме колеги. Кабинет закрывал только дождавшись, когда будет готова.