Category: природа

Category was added automatically. Read all entries about "природа".

Корни ночи Ивановой

Сегодня – как в тёплую, тёмную воду – вступаем в ночь на Рождество Ивана Купалы. Йоханана бар Схарьи, кузена – двоюродного брата – назаретского Йешуа. Предтечи новой, христианской этики.
Неутешительные новости для новоязычников-паганини: связь древнего праздника с солнцеворотом потеряна. Сдвиг – более чем на две недели. Многое слегка сдвинулось за пару тысяч лет.
Вернее - не так уж много. Да и - не так уж далеко сдвинулось.
«Всё смешалось..». «Всё перепуталось..». Нет, лучше: всё переплелось - в венке на Иванову ночь.
Отгорели в ночи цветущие папоротники, - никаких эротических прыжков через огонь, тёмных оргий, предрассветных диких, сладких зачатий..
Но и никаких человеческих жертвоприношений, смердящих идолов в протухшей крови.
С него всё началось. С Купалы.
Того, кто знал и помнил Родство. И посылал учеников – спросить. Предчувствовал то, что воспоследует.
Краткая биографическая справка:
Иван, он же Предтеча, он же Креститель (хотя никого он не крестил, не распинал на римском пыточном вертикальном станке, а наоборот – символически очищал в израильскую жару, окуная в прохладную воду – поближе к рыбе, позднейшему загадочному тотему христианства – туда, где тело начинает терять тяжесть, где кончаются земные дела, а воды темны и прохладны..), Иван и Иисус (он же Ешуа и т.д.) – двоюродные братья по материнской линии, близкие родственники и сверстники. Мать Ивана, Елизавета и мать Ешуа-Иисуса, Мария – сёстры. Поддерживали родственную связь, ходили друг другу в гости. Иван был всего на полгода старше Иисуса, своего двоюродного брата. Остальное – см. в Протоколах Четырёх Мудрецов, евангелистов.
Аминь.
Ну и, как водится – ежегодное традиционное подношение Купале, Ивану-Иордану:

Иван

Окает и говорит по-вятски:
На Иване держится Россия
(От России рифмы ждёшь, но все я
Растерял в рассеяньи дурацком).
Горячусь в ответ, беру за лацкан.

За меня же праотцы, вестимо,
Головой, златыми ли устами,
Отвечают. Святцами вместимы,
Имена семитские здесь стали
Избранными Библии местами:
Собирай, Иван из Палестины.

Все Джованни, Яны и Хуаны,
Жаны, дон Жуаны, Иоганны –
Должниками возвратятся в срок...
Голова, скажи, что будет далее.
Шарят пальцы, не найдут сандалии.
Не развяжут чей-то там шнурок.

2004

И – от человека нерелигиозного, неконфессионального: всем сегодня желаю цветок папоротника увидеть – и в огне не гореть!
Слава Ивану!

(no subject)

Обеденный перерыв

Никому. Секрет сиесты.
От чумы ларьков, запарки
Окон, раскалённой жести –
Воскресение в предместье,
На задворках лесопарка.

Над овражком, на подстилке,
В закутке, забытом Богом,
Отдохни. Вздохни. Остынь-ка
В благолепии убогом.

Просто: выдалась крапива.
Прост и скромен чистотел.
Вот – теперь. Неторопливо
Доставай бутылку пива...
Тихий ангел пролетел.


1998

(no subject)

Третий год на озёрах Фюлингер-Зее гоняет этот чувак – с дикой скоростью, закладывая немыслимыее виражи – на сёрфе с почти бесшумным моторчиком. Красота! Каждый сезон – на всё более совершенном образце. Ни океанских волн, ни гаваев не нужно – сплошной драйв и адреналин.
Электросамокаты, говорите?

Четвёртый урожай, декабрь

Мимо этих полей последние 14 лет я езжу на реку и озёра. Не переставая удивляться. С самой ранней весны и до Рождества боковым велосипедным зрением отмечаешь смену полевого пейзажа – до 4-х урожаев в сезон. Редко, когда три. Из года в год. Сначала, например – рапс. Потом – какая-нибудь кукуруза. Потом – ещё что-то. Последним, 4-м номером (см. фото) в этом году – такая вот густозелёная хрень с редким жёлтым цветением.
Расплата за урожайные рекорды - злая, сутками, до обморока, вонь, по нескольку раз в сезон, до рези в глазах. Соседние животноводческие хозяйства образуют с полеводами замкнутый цыкыл: поставляя, хорошо, если коровий – хуже, когда свиной – едрёнейший навоз, бич пригородов. Летишь на велике мимо – кашляя до рвоты и проклиная всё.
Но сейчас, в декабре волны говна утихают. Благорастворение хладных воздусей: Рождество, всё же на носу, или на чём там. Гуляют посередь зимы по полю зелёные волны 4-го урожая – вот этой вот хрени с жёлтыми цветочками. Сулящей сытость и благополучие. Во время чумы.

(no subject)

.







Aachenerstrasse

Привычный жест: как в рот травинку
Клади прохладную пластинку.
И делом занят, и - жуёшь.
«Мысль изреченная…» Ну что ж,

Совет понятен, спору нет.
Молчи, катая мягкий шарик.
Молчишь, молчания обет.
Язык лишь беспокойно шарит.

Речь кончилась. Есть вкус и запах.
Восход, пожалуй – всё. На Запад
Шоссе. Знакомых нет растений.
Возможно – вертоград. И тени.

Пустое дело: на юру
Бледнеть лицом, пугать прохожих.
Умру когда-нибудь? Умру.
Как ощущать приятно коже –

Что ближе к телу, - итого:
От кед – до глаженой рубахи.
Но было эхо? Нет, всего-
то грузовик промчал: «Аахен!..»

Ост-Вест. Обычная картинка.
Что там, что тут есть твоего?
Идёшь, глядишь, жуёшь резинку.
Без сахара. Без ничего.


1995

(no subject)

Обеденный перерыв

Никому. Секрет сиесты.
От чумы ларьков, запарки
Окон, раскалённой жести -
Воскресение в предместье,
На задворках лесопарка.

Над овражком, на подстилке,
В закутке, забытом Богом,
Отдохни. Вздохни. Остынь-ка
В благолепии убогом.

Просто: выдалась крапива.
Прост и скромен чистотел.
Вот - теперь. Неторопливо
Доставай бутылку пива...
Тихий ангел пролетел.


1998

(no subject)

.







* * *

Как тошно: запах мокрого окурка.
Тоска под ложечкою где-то поселилась.
День – мутным «у-у» у горла пса-придурка –
Уныл. И модная когда-то куртка
С утра повесилась, – повеселилась.

Постой на задних лапках у окна,
Так губы выпятив и голову закинув –
Как воют шёпотом. Как пьют до дна,
Таблетку запивая анальгина.

Прогрей в арабской адской вязи льда –
С декабрьской картинкой сердцевину,
Дыханьем папоротники раздвинув
На срок: потом сомкнутся без следа.

Но этого достаточно: простой
Методой зимнюю хандру здесь лечат.
И ты права: какой-то день пустой.
Ну, то есть: легче стало. Вправду, легче.



2002

О высоком

Вот сижу тут – высоко сижу, далеко гляжу! – в 3-м часу ночи – и размышляю.
О высоком.
Над устойчивым словосочетанием. Над выражением: «Насрать с высокой колокольни.».
Не просто так размышляю, а – как Зализняк над «Словом о полку Игореве». Дескать: восходит ли оно, «Слово..», к истокам, к заветным рудникам, к родникам исконно народной украинской литературы? Или принадлежит бойкому русскому перу многоучёного Карамзина, Николая Михайловича?.
Ну, в смысле: почему это, как только с «высокой колокольни» – так «насрать»?
Или – «плевать»?
Исконно ли народное это устойчивое выражение?
Либо оно – авторское, наносное, от образованщины?
И лишь впоследствии ставшее народным.
А если народным, то почему, вдруг – насрать? А не – звонить?
Вот о чём всяк солдат думает при виде колокольни.
Особенно – высокой.
О высоком.

«Сredo quia absurdum»

По следам Тертуллиана.
Верую едино в Безразличие космоса.
Это, в отличие от мифов, записанных перепуганными людьми на коже убитых животных, на слежавшихся останках уничтоженных растений – это оно может явить. Но не хочет. Но всегда доказывает – от обратного – в каждый, не связанный ни с чем отрезок времени. Не стараясь быть понятым: ибо не понимает, не признаёт самое себя. Ничто. Ибо – не существует. Мы, теплокровные, млекопитающие, часть млекопитающих, пишущих, недолго, по очереди существующие в ничтожном, не подлежащем учёту, совпадении химических и физических координат, ничтоже сумняшеся, стараемся придать этому - ужасному, безмерному – форму существования. Безмерность, хотя бы. Смысл. Указывая на мерцающие в нашем, отчаянно хватающемся за пустую темноту воображении вселенские медузьи сосцы. Смысл существования коих – хотя бы небытие. Хотя бы Великое Безразличие.
Великое Ничто.
А Ничего-то – и нету.